Одним из наших излюбленных досугов были поездки за город. С тех пор как Пенни загнала мой «вольво» ― потекла прокладка головки цилиндра, ― мы пользовались ее крошечным «ровером-мини», вызывавшим симпатию у коллег водителей; меня это, впрочем, раздражало, ведь ту же разновидность «симпатии» вызывает своей стоической автономностью повстречавшийся на тротуаре инвалид в коляске с электроприводом. На «ровере» мы и ездили в Ферьеррский лес за грибами.
Из рук вон плохо разбираясь в грибах, французы удосуживаются надломить колени, лишь при виде боровика или полевого шампиньона, притаившегося на краю поля, и не проявляют интереса ни к подосиновикам, ни к опятам, а еще меньше к груздям, считая грибы этого семейства, lactaires, вообще несъедобными. Поэтому грибов в лесах изобилие, а если приехать не на выходные, среди недели, полно попадается даже белых.
Что может быть животворнее прогулки по безлюдному осеннему лесу? Стоило одолеть пешком пару просек, стоило пошелестеть ногами по осенней листве, как внутри включалась какой-то вечный двигатель, который заставлял нас чесать языками, причем наперебой и обо всем на свете. Мы с Пенни могли не умолкать часами. Разговоры по душам сопровождались дегустацией взбадривающих напитков. В металлическую фляжку я нацеживал виски, в нее входило с треть бутылки. А иногда мы устраивали настоящий файв-о-клок, если удавалось приехать в лес пораньше, не застряв в пробке.
В одну из таких прогулок мне и предстояло сделать очередное открытие. Их давняя связь с Хэддлом, liaison dangereuse4, как сформулировала Пенни свою мысль, эпизодически возобновлялась в Париже позднее… В финале же было совсем не то, что она рассказывала прежде и с чем я успел внутренне свыкнуться…
— Дело в том, что настоящий отец Дакки… ― так звали ее малыша, жившего в Вашингтоне, ― отец Дакки не Грош, а Джон, ― выдала Пенни членораздельную фразу. ― В этом и проблема. Ведь никто не в курсе, кроме меня и Джона.
Разглядывая живописную опушку, в предзакатных лучах озарившуюся мягким, благодатно-золотистым светом, мы некоторое время молчали, отдаваясь во власть своих размышлений, а, может быть, и предчувствий, как мне кажется сегодня.
— Пенни… однажды я начну заикаться от твоих откровений, ― сказал я, переведя дух. ― Хэддл-то, что сам он говорит по этому поводу?
— Осталось его послушать, вот будет полный финиш!.. Говорит, что я ему голову морочу, что у меня не может быть от него детей. Дакки ведь голубоглазый. А у него глаза зеленые… Он иногда покупает ему кепочки, грузовики. «Скажи, говорит, что от деда Мороза!»
— Опять басни, Пенни… Причем здесь глаза? Он что, совсем ненормальный? ― всё больше изумлялся я. ― Не может человек так рассуждать… Ты лучше скажи мне, он видится с ребенком? Да или нет?
— Этого еще не хватало! Иногда в нем что-то просыпается, но так… на пять минут. Я же объясняю… Он не чувствует себя отцом.
Должен ли я был принимать услышанное за чистую монету? Опять снимать с Пенни стружку? Да сколько можно? И что это изменит теперь?.. Я не знал, что делать. Даже если Пенни и имела привычку многого не договаривать, она никогда не лгала, не умела лгать: глаза ее сразу косили в сторону, рдели шея, щеки. В таком случае, если Хэддл и вправду приходился малышу отцом, его отношение к ней можно было расценивать как бесчестное. А впрочем, всё выглядело донельзя запутанным. Я не был способен на немедленную оценку.
— И вообще у него бывают странные реакции, ― продолжала Пенни. ― Анна как-то рассказывала, что когда она ему сказала, что я живу у тебя, он ходил по дому и хохотал, размахивая руками.
— Хохотал?!
— Да, представь себе.
— Почему?.. Руками почему размахивал?
— Откуда я знаю?
— А откуда она знает, что ты живешь у меня?
— Господи… Ну, что мы в самом деле, как дети малые?..
С трудом, но мне всё же удалось потушить в себе вспышку. Лучше было, конечно, замять тему сразу и подольше к ней не возвращаться. Не мог же я всерьез объяснять, что вновь чувствую себя пойманным за руку. Прежнее, давно забытое чувство зависимости от жизни Хэддла и от его привычек, какой-то выворачивающей душу зазеркальности, с чем я столь отчаянно боролся в момент переселения на площадь Иордана, вкрадывалась в меня с новой силой, словно хроническая хворь после ремиссии. Мало того, что я жил в бывшей квартире Хэддла. В тех же четырех стенах я сожительствовал с его бывшей возлюбленной. С матерью его отпрыска. Что делать в такой ситуации?.. Мне доставались крошки с чужого стола! Или я опять раздувал из мухи слона?.. Я опять чувствовал себя самозванцем, незаконно и незаметно для себя вторгшимся в чужую жизнь. Но что самое невероятное ― еще и принимавшим эту жизнь за свою собственную.
