К счастью Корнилы Матвеевича, графиня заметила появление сына и Ксении и перенесла свое внимание на них. Воспользовавшись сменой ее настроения, управляющий спешно ретировался из столовой и только на крыльце перевел дух. Кажется, на первый раз обошлось, но ему предстояла вторая попытка, от которой он и вовсе не ждал ничего хорошего. Дела еще можно было поправить, если бы барыня не приказала выпороть рыбаков из Завидова, уличенных в браконьерстве на ее озере.
Управляющий крякнул и почесал в затылке, потом перекрестился на купола видневшейся из-за деревьев сельской церкви и направился к конюшне. Пока барыня завтракала, ему надлежало попытаться снова добраться до имения князя. Поутру его, как и графиню, строгие сторожа не пропустили дальше дороги, объяснив, что его светлость до сих пор еще почивают и никаких новых распоряжений по поводу проезда изместьевских в Завидово не давали...
Минут через десять Корнила Матвеевич с самой что ни есть постной физиономией покинул усадьбу. Уже подъезжая к озеру, он обогнал процессию из десяти человек - завидовских мужиков, которым всыпали по пять батогов, и теперь они, сверкая голыми задницами, двигались гуськом вдоль берега в сопровождении двух конных охранников из челяди графини. На шее у каждого мужика висело ожерелье из снулой рыбы и портки. Руки им связали еще на конюшне, где браконьерам устроили экзекуцию, поэтому вид со стороны у них был весьма комичный, но сами мужики смотрели чернее тучи.
И Корнила Матвеевич отвел от них взгляд. "Ох, барыня, натворила ты делов! - подумал он укоризненно. - Теперь жди ответа от завидовских. И надо думать, ответят они похлеще, чем просто надрать задницы и повесить на шею грязные портки".
Пока управляющий, предаваясь грустным размышлением, добирался до ставшей камнем преткновения злополучной дороги, в доме графини Изместьевой наконец-то сели завтракать. Наташа все-таки переоделась в домашнее платье, но была крайне раздражена, и поэтому досталось всем: повару за слишком сладкое суфле, лакею, подававшему блюда, за неуклюжесть, Павлику за чрезмерную болтливость, Ксении за то, что, наоборот, бестактно молчала и не выражала сочувствия своей бедной сестре, униженной и оскорбленной мерзавцем князем.
Все эти замечания и обвинения в адрес своих домочадцев и челяди, высказанные к тому же самым непререкаемым и раздраженным голосом, и вовсе ввергли Ксению в такое уныние, что у нее окончательно пропал аппетит. Но она боялась еще больше рассердить сестру, поэтому через силу разделалась с тем, что лежало перед ней на тарелках, и даже сумела попенять Павлику, который не справился со своей кашей.
Но мальчика, похоже, снедали совсем другие чувства, нежели его мать и юную тетушку. Он жил предвкушением скорой прогулки и не замечал напряжения, воцарившегося за столом после гневных тирад его маменьки. Она слишком часто отыгрывалась за свое плохое настроение на лакеях, горничной и Ксении, поэтому дурное расположение матери было для Павлика не в диковинку, и он привычно не обратил на него внимания. После подобных приступов маменька бывала по-особому ласкова с ним, видно, чувствовала свою вину за излишнюю резкость с сыном. И он даже научился извлекать определенную выгоду из подобного состояния души своей матери.
И на этот раз после взрыва негодования, обрушенного на головы всех присутствующих в столовой, графиня Изместьева замолчала. Ее слегка побледневшее и осунувшееся лицо не повеселело, но из глаз исчезло гневное выражение, и теперь она смотрела печально, а губы слегка подрагивали и кривились, как у обиженного, готового заплакать ребенка, у которого отобрали любимую игрушку или совершенно несправедливо лишили сладкого.
Она окинула взглядом сына и сестру. Те смотрели в тарелки, и когда Ксения подняла глаза, они были у нее, как у затравленного зверька. Наталья судорожно вздохнула. А ведь вчера вечером она дала себе зарок никогда не обижать сестру. Неужели так быстро стерлись у нее из памяти воспоминания о тех днях, когда ее саму шпынял всякий кому не лень, оскорблял, унижал? Неужели она забыла, каково ей было сносить бесконечные придирки, жить в той клетке, в которую определили ее муж и свекровь? К счастью, у нее получилось выломать решетки своей темницы, но почему она загоняет туда единственную и любимую сестру?
- Ксюша, не сердись, - произнесла она виновато и накрыла ладонью руку сестры. - Опять свое дурное настроение я вымещаю на вас. Простите меня. Наташа попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получалось. Вернее, совсем не получалось с того самого момента, как она узнала, что князь не бросает слов на ветер и склонен перещеголять ее в упрямстве и жесткости ответных мер.
- Таша, - Ксюша посмотрела на сестру, и щеки ее слегка порозовели от волнения. - Неужто все так плохо?
