Управляющим совзагранбанком в той европейской державе, где представлял империю Лавров-папа, назначили никому не известного товарища Лемеха, в семье которого подрастал сын — Леонид. И тоже, между прочим, готовился вступить на перспективную стезю международного банковского дела.
Молодой человек неприметной, но скорее приятной наружности, неплохо образованный, в меру интеллигентный, обладавший даже некоторым чувством юмора. И главное, он был готов — возможно, даже искренне — следовать неписаным правилам клана.
«Чего ж вам боле?» — воскликнул однажды классик по схожему поводу.
Дело сделалось быстро.
Молодые провели медовый месяц в Югославии, в Москве их ждала вполне приличная двухкомнатная квартира на набережной Тараса Шевченко. Некоторое время теперь предстояло жить относительно тихо и пристойно, в ожидании назначения Лемеха-младшего в какую-нибудь подобающую — стараниями обоих отцов — заграницу.
И — жили.
Кстати, занимавший некогда Лизу вопрос о соотнесении в замужестве любви и секса, к счастью, решать не пришлось.
Эмоций, даже отдаленно напоминающих любовь, муж не вызывал, с сексом справлялся на троечку, порой — на тройку с плюсом.
Терпимо.
И снова, пожалуй, впору пришелся классик: «Чего ж вам боле?» ан нет!
Оказалось — требуется иногда и более.
И даже не то чтобы требуется — незвано, негаданно само вторгается в душу, пропитывает ее медленно и незаметно или сразу переполняет до краев.
Как у кого.
Не суть, главное, наступает момент — становится необходимым, жизненно важным. А если уж совсем всерьез — много важнее, чем сама жизнь.
Пришла беда — открывай ворота.
Случилось такое с Лизой.
Сложись по-другому — быть может, никакой беды, никаких ворот, — напротив, сплошное и бесконечное счастье.
Однако ж сложилось именно так, как сложилось.
Любовь, рухнувшая на нее с небес, обернулась бедой. Прилипшей надолго, как трудноизлечимая хворь, как и та — причиняя боль, опутывая паутиной тоски и безнадежности.
Это было полное помешательство, отягощенное идиотизмом в квадрате.
Как минимум.
Идиотизм заключался в том, что добрых полтора часа он без всякой цели катался по Москве. Слово «катался», произнесенное в тот день применительно к автомобильной поездке по столичным магистралям, люди, пережившие это испытание, могли воспринять неадекватно и в лучшем случае нервно рассмеяться.
Однако ж он именно катался — то есть колесил по городу, никуда не спеша и уж тем более ни от кого не прячась.
Маршрута не было даже приблизительного — Игорь Всеволодович ехал, как говорится, куда глаза глядят, а глядели они, надо сказать, по сторонам, причем с интересом все возрастающим.
Город, оказывается, разительно изменился.
Возникли целые улицы, причем не на задворках, на пустырях, как когда-то, — в самых заповедных московских уголках.
Нарядные, чистые, сияющие умопомрачительными витринами дорогих магазинов и пестрым разнообразием лавчонок подешевле.
С бесконечными ресторанчиками и кафе, очень разными и соответственно рассчитанными на разную публику.
У тех, что подешевле, почти обязательно красовались у входа аккуратные дощатые стенды на ножках, извещали о сегодняшнем меню и… неизменно рождали в душе далекие школьные воспоминания. Потому, наверное, что меню дня писано было мелом. Как в школе.
Привычные московские местечки, шумные, бестолковые, застроенные черт-те как — сейчас и не вспомнишь, пожалуй, как именно, — были теперь облагорожены огромными сияющими гигантами. Плазами, отелями, торговыми и офисными центрами, банками.
Увиденное повергло Игоря Всеволодовича в сильное изумление — полноте, да Москва ли это? Хотя отдельные фрагменты прежнего города остались неизменными или преобразились в пределах узнаваемости.
В сущности, реакция была закономерной. И легко прогнозировалась.
Лет десять уже Игорь Всеволодович Непомнящий принадлежал к людям определенного круга. Которые: а) по городу передвигаются исключительно в автомобиле; б) изо дня в день следуют, как правило, одними и теми же маршрутами; в) не имеют обыкновения глазеть по сторонам, ибо — даже если сами управляют машиной — привыкли размышлять в пути о проблемах насущных или отвлеченных. Словом, не бросают на ветер время, проведенное в пути. Потому что к собственному времени относятся с огромным пиететом. И правильно делают.
Теперь, однако ж, вполне могло так статься, что из этого привилегированного круга ему предстояло выпасть — потому, возможно, проклюнулась неожиданная склонность к ротозейству. На всякий случай, на будущее.
Вероятнее, однако ж, подсознание продолжало свои тайные игры — заслонив до поры серьезную, если не сказать — опасную, проблему пустыми случайными мыслями.
Потому не готов был Игорь Всеволодович принять и уж тем более осмыслить происходящее.
Пока — не готов.
Вот и тянуло хитрое подсознание, но исподволь, негромко, вторым вроде бы планом, разматывало уже больную тему. Подбрасывало аккуратно разные, обрывочные пока мысли.
