— Если отдадут мне, можешь не сомневаться — продолжу.
— Да я, пожалуй, не сомневаюсь. И насчет ветеранов ваших уже запросил.
— Тогда ты молодец.
— Тогда скажите, что мы здесь ищем? Или на самом деле за нами грязь подчищаете?
— Да нет за вами никакой грязи. Уверен, чисто сработали. На тот момент. Однако теперь, в свете, так сказать, открывшихся обстоятельств… — Значит, прошлое ворошить станем…
— Вот именно. Письма, записки, фотографии, семейные альбомы и прочее. Меня, Вадик, очень интересует студенческая компания Галины Сергеевны.
— Думаете, сообщник тоже из них?
— Предполагаю.
— И ее, по-вашему, именно он…
— Очень может быть.
— Кстати, хорошо бы начало дневника поискать, то, что у нас — вроде как окончание. Она так и пишет, помните: «Ну вот, начинаю очередную тетрадь…» Так что должны быть другие.
— Не факт. Потому как тот, что у нас, по предположению некоторых умудренных опытом товарищей, — чистой воды липа. Ты, кстати, озадачь экспертов насчет времени написания. Есть мнение, как говаривали прежде, что писано все на одном дыхании, исключительно для антуража.
— Это еще зачем?
— Пока не знаю. Возможно, чтобы представить нам — то есть вам — Непомнящего во всей красе.
— Вот оно как… Юрий Леонидович, а где сейчас Непомнящий?
— Ты у меня спрашиваешь?
— Ну, есть же у вас какое-то мнение по этому поводу.
— Чтобы иметь мнение по поводу, нужно этот повод обдумать хотя бы вскользь — а я о вашем Непомнящем, откровенно говоря, почти забыл.
— А сейчас вспомнили?
— Сейчас вспомнил. Потому что ты спросил, для чего мог понадобиться липовый дневник.
— Ясно. Еще вопрос разрешите?
— Валяй.
— Зачем вы просили подробный отчет судмедэкспертов? Ясно же, ее отравили, и она при том не сопротивлялась, Возможно, даже с удовольствием махнула рюмашку. Надеюсь, не на предмет половых контактов?
— Правильно надеешься. Значит, я еще не похож на дебила. Хотя знаешь… мы-то ее все старушкой кличем, а ей, между прочим, всего пятьдесят восемь годков было. К тому же если взять за гипотезу версию студенческой компании… Первая любовь и все такое…
— Вы это серьезно?
— Нет, разумеется. Она болела, Вадик, тяжело болела. Какой уж тут интим? Даже если и вправду — любовь.
В заключении медиков меня интересовала одна-единственная малосущественная деталь. Легкая травма: царапина, порез, гематома — на запястье левой руки. Ее не было. А должна была быть.
— Разбитые часы?
— Разбитые часы. Ты, кстати, их видел?
— Самолично с руки снимал.
— И внимательно осмотрел?
— А что там было осматривать? Стекло разбито, часы стоят, стрелки указывают 10.07.
— Это я помню. Но еще я помню, что золотые часики фирмы «Заря», выпущенные при царе Горохе, вещица хотя и миниатюрная, но довольно тяжелая. К тому же стеклышко в них не обычное, а хрустальное, очень толстое и прочное. Ты не тушуйся, Вадик, я это знаю наверняка не потому, что такой многоопытный. Просто у моей мамы такие же. Так вот, товарищ Барин, чтобы это стеклышко разбить, надо о-очень сильно рукой ударить.
Или — удариться. А кожа у Галины Сергеевны от возраста и большого количества медикаментов сухая и тонкая, как пергамент, — на ней от такого удара непременно должны были появиться повреждения, пусть и незначительные. Хотя бы гематома. Но ничего не появилось.
— Значит, и часы разбили специально, и дневник липовый завели — все с одной только целью: вывести нас на Непомнящего.
— Очень похоже. А прежде — ты этого ни в коем случае не упускай из виду! — его родителей зарезали и картину похитили. Такая вот получается связь времен.
— Так какого же лешего он в бега кинулся? И — простите на минуточку! — господина Морозова кто зарубил? Хотя… Морозов, а вернее, его люди магазин Непомнящего разгромили. Так? Так! Вот господин антиквар и решил, что убийство на него тоже Морозов вешает.
Логично. В такой ситуации и побежишь, и топором по башке огреешь… Хороший адвокат, между прочим, как дважды два докажет, что действовал господин Непомнящий в состоянии аффекта. И — черт его знает?! — может, оно на самом деле так и было. А, Юрий Леонидович?
— Слушай, брат! Ты мне вопросы задаешь, будто дело уже на меня повесили, а тебя руководить приставили.
— Извините, товарищ подполковник.
— Извиняю. Давай-ка лучше начнем ворошить прошлое этой несчастной семьи. Заключенное, разумеется, в материальных носителях.
— Вас понял. Приступаю к исполнению.
Огромная чужая квартира, затаившись, ждала их вторжения.
Старая — заставленная громоздкой мебелью, частично укрытой полотняными чехлами, пожелтевшими от времени.
Сумрачная — тяжелые, плотные шторы на всех окнах были задернуты.
Вымершая — словно пустовала не три коротких дня, а целую вечность.
Неприветливая и неуютная.
Похоже, она не хотела, а быть может, не могла подпустить посторонних к своим опасным, пугающим тайнам.
Вчерашние планы нынче исполнены не были.
