Мы вместе строили модели лодок — не из специальных наборов, а сами вырезали их из больших кусков дерева, найденных на свалке. Пользуясь маленькими тисками, стальным ножом «Стэнли» и старыми плоскогубцами, мы изготавливали брусья и мачты, прилаживали к ним снасти и шили паруса. Особая гордость отца — подаренный мне отличный рубанок, с помощью которого я смастерил большую модель баржи, подобную тем, что плавали по Темзе.
Роковая случайность стала поворотным моментом в жизни пятнадцатилетнего подростка — он упал с велосипеда и сломал себе тазовую кость. В больнице обнаружилось, что у Мервина редкое заболевание костей. Для лечения таза и хрупкого правого бедра доктора рекомендовали курс вытяжения. Мервина зафиксировали в специальной кровати, ноги загипсовали и прикрепили к ним груз. Целыми часами ему приходилось лежать совершенно неподвижно, и он мог видеть только потолок больничной палаты.
В общей сложности Мервин провел больше года в больнице, где его в основном подвергали изнурительной процедуре вытяжения. Как и его будущей жене Людмиле, в то же самое время находившейся в больнице с пораженной туберкулезом правой ногой, Мервину оставалось только жадно читать и размышлять. Создается впечатление, что отчаянная скука вынужденной неподвижности в возрасте, когда формируется организм, на всю жизнь вселила в обоих кипучую энергию. Их тела оставались неподвижными, но мысленно они уносились в заоблачные дали. Именно тогда, я думаю, и родилась страсть отца к путешествиям и романтическим приключениям, его презрение к авторитетам и тяготение к риску — вместе с жалостью к себе и особым даром попадать в конфликтные ситуации.
Мне кажется, что в моем детстве зеркально отражается твое детство, мои университеты были точно такими же, как у тебя, у нас с тобой одинаковые мысли, сомнения и страхи, — писала ему Мила в 1964 году. — Небольшой физический недостаток и нравственное превосходство над сверстниками (помнишь, как ты стремился отличиться в спорте, а вместо этого стал первым учеником в классе?) — все было похожим в нашей с тобой жизни, все было одинаковым, даже наша болезнь.
Вскоре после выхода из больницы у Мервина неожиданно возник интерес к русскому языку. Такое увлечение у подростка из Уэльса, никогда не ездившего дальше Бристоля, просто поразительно. Когда я теперь спрашиваю, почему он решил изучать русский, — а это определило всю его дальнейшую жизнь, — он объясняет свой выбор лишь тем, что для него русский был «самым экзотичным языком» — языком другого мира, совершенно чуждого жизни в Суонси.
Сейчас трудно отбросить все, что ассоциируется с холодной войной, и понять, как в 1948 году воспринимал впечатлительный школьник слово «Россия». В Соединенных Штатах Комитет по антиамериканской деятельности как раз начал расследование о проникновении коммунистов в Голливуд, повсюду отыскивая так называемых «красных» — чуть ли не заглядывая под кровать. Правда, в Британии отношение к России было более сдержанным, особенно в Суонси с его рабочим классом, где профсоюзное движение и социализм шествовали рука об руку. Всего в нескольких километрах от Суонси, в шахтерском районе Ронда-Валли, едва не прошел в парламент Гарри Поллит, генеральный секретарь Коммунистической партии Британии. В Клубе раненых ветеранов, излюбленном месте Уильяма Мэтьюза, было много коммунистов, которым только предстояло узнать, что дядюшка Джо Сталин, всего несколько лет назад бывший союзником Британии, оказался по другую сторону баррикад.
Но, как заметил в своей речи в Фултоне ушедший в отставку премьер-министр Уинстон Черчилль, Европу разделил «железный занавес». Буквально на глазах у бывших союзников Советский Союз стремительно превращался в мрачную страну, откуда исходит угроза. И когда 29 августа 1949 года под Семипалатинском, в далекой казахстанской степи, где в 1938-м сидела в лагере Марфа, была взорвана первая советская атомная бомба, созданная ученым-ядерщиком Игорем Курчатовым, Советский Союз превратился в очень реального и грозного врага. Страна и культура, которой увлекся юный Мервин, стала ему чужой во всех отношениях.
