Голодуха и обнищание, чрезмерно ослабляя силы народа, отдают его всецело в жертву всевозможным эпидемическим болезням. Особенно многочисленны эти жертвы на юге России. В Полт. губ. с ноября 1876 г. переболело дифтеритом 43 343 души, а умерло 18 760; в Чернигов. губ. заболело 8.000 душ, а умерло 80 проц.! […] Теперь нередки села, где на 600–700 душ населения уцелело 5–6 человек детей. Там же появилась оспа, тиф и скарлатина. […] Нелепо было бы, разумеется, доказывать, что в появлении жучка, саранчи, дифтерита, пожаров и т. п. бедствий непосредственно виновно правительство; нет, правительство дворников и квартальных надзирателей не в состоянии повелевать стихиями и непокорными силами природы. Но оно виновно в том, что непомерными поборами, далеко превышающими доходность крестьянских участков, истощило вконец крестьянскую землю и, оставаясь глухо к народным заявлениям и протестам, породило всеобщую нищету и вырождение народа; в том, что систематично подавляет в народе всякое проявление самостоятельной жизни и деятельности, заставив сельскую общину служить исключительно целям фискальным; в том, что убивая энергию, тормозя всеми зависящими мерами развитие в народе образования и поднятие культуры, оно всегда оказывается бессильным помочь этому народу в критические моменты его социальной жизни. […]
Не укладывается народная русская жизнь в прокрустово ложе Александра Блаженного, не может живое существо примириться с судьбою бесправного вьючного животного, с перспективой голодной смерти впереди, – и вот эта невозможность примирения выражается с одной стороны в частых крестьянских «бунтах» и «беспорядках» голодной городской черни, с другой стороны – в страшном развитии преступлений против личности и собственности, в громадном росте бездомного, беспаспортного населения, выброшенного на мостовые промышленных центров. […]
«Где тот монастырь», читаем мы в одном месте («Юридич. Вестник», июнь 1880 г., уголовная хроника), «который укроет от рыщущего по Руси горя-злосчастья всю ту голь перекатную, всю ту рвань заплатанную, беспаспортную, что кишит в наших городах, что покрывает наши дороги, что толпится и безропотно гибнет на различных пристанях и ватагах? Нет такого монастыря и нет для голытьбы приюта и успокоения. У диких зверей, перефразируем мы слова Тиберия Гракха[309], есть норы и логовища, а у этого подчас одичалого отребья человеческого нет ничего в отечестве, кроме воздуха и света. Страстное желание в Сибирь, в тюрьму да в каторгу при таких условиях до известной степени становится понятным».
Крестьянская реформа породила нового врага крестьянству в лице озлобленного помещика, мстящего ему за свое разорение, за свою неумелость примениться к новым, весьма выгодным для него, экономическим условиям. Вместе с этим врагом из недр самого крестьянства выползает еще более опасная гадина с развитыми плотоядными инстинктами, выползает она медленно и осторожно, изгибаясь и обнюхивая каждую пядь завоеванной позиции. Нет сомнения, что конечная позиция будет ею занята, и гадина-кулак станет властелином «мира», нуждающегося в земле и хлебе для посевов, в деньгах и еще деньгах – для уплаты оброка и государственных податей. Первый враг силен своими связями с ненавистным чиновничеством; за него воинская сила, за него стародавняя привычка крестьянина уступать барину; нападает он не на отдельного члена, а на весь мир и этим вызывает единодушный отпор всем миром, всею волостью. Крестьянские бунты и беспорядки – вот обыкновенная форма протеста против этого врага. […]
Второй враг полагается больше на свои силы: на чувствительность своих щупальцев, на свое бесстыдство и знание всех больных сторон жизни населения, соками которого питается. Чиновничество поддерживает охотно и этого врага, решительно становясь на сторону кулака в его столкновениях с населением.
Но у крестьянства есть узда и на кулака, она оказывает должное действие и на помещика, – это так называемая аграрная месть – поджоги кулацких и помещичьих хлебных складов и убийства особенно безжалостных эксплуататоров. Этот второй род протеста практикуется едва ли не чаще первого уже по тому одному, что он выполнимее и не требует единодушия протестующих. Аграрная месть всегда почти достигала своей ближайшей цели; самый дерзкий эксплуататор умеряет свои порывы, разбойничий дух его падает, энергия слабеет под гнетом призрака – «красного петуха».
За последний год можно указать множество случаев столкновений крестьян с помещиком, окончившихся военным постоем или преданием суду «зачинщиков». В особенности богаты в этом отношении южные губернии с малорусским населением. Мы ограничимся лишь немногими примерами, уясняющими характер и мотивы этих столкновений.
