Ну что же делать маятнику, если ему и там, и там плохо?
Остановился маятник, остановились стрелки, и время для маятника остановилось. Вот оно кончилось, как хорошо. А он еще колебался!
Некоторые люди отличаются от мыслящих машин только тем, что уже давно ни над чем не задумываются.
Муху, сидящую на окне, можно принять за воробья на соседнем заборе или за орла где-нибудь в небесах. Разница между великим и смешным иногда всего лишь вопрос перспективы.
Близорукие дети, дальнозоркие старики… Вообще-то явление объяснимое. Ребенок приближает к себе мир, чтобы получше его рассмотреть, а старик отодвигает его от себя: чего там смотреть, и без того ясно.
Весь фокус линзы состоит в том, чтобы собрать разрозненные лучи, надежды, стремления в один пучок. После этого их можно направить куда угодно.
Скорость звука не поспевает за скоростью света, поэтому лучшие краски видны в безмолвии, а лучшие звуки слышны в темноте.
Там, где гармония звучит диссонансом, диссонанс выступает мерилом гармонии.
На погруженное в жидкость тело действует выталкивающая сила, но не всегда на нее можно рассчитывать.
Глубина пропастей уравновешивается высотой хребтов, и только это делает непроходимые пути проходимыми.
У вулканов много тепла, которое они спешат поскорей отдать и потому извергают его, обжигая, но не согревая… Теплоту ведь тоже нужно уметь отдать. Чтобы благие порывы не стали стихийными бедствиями.
Масштаб — это тот аршин, которым малое измеряет великое, чтобы постигнуть его во всем его объеме.
Среди параллелей экватор обладает наибольшей широтой, поэтому ему приходится особенно жарко.
Мало быть Магелланом. Надо, чтоб где-то был еще Магелланов пролив.
Человек привязывается к людям, животным, растениям, чтобы подольше задержаться на этой земле.
И у зыбких дюн бывают крутые склоны. Правда, не против ветра.
Для того чтоб не проплыть мимо цели, иногда необходимо пойти ко дну.
Со Вселенной Земля разговаривает на коротких волнах.
Короче говоря… Еще короче…
Лишь короткие волны пробиваются в космос, а длинные не в состоянии оторвать себя от Земли.
Поэтому будем кратки — чтоб нас услышали.
Все звери относились друг к другу с уважением, а иногда даже с трепетом, и только к Обезьяне никто не относился всерьез, потому что она дурачилась и кривлялась как маленькая. И тогда Обезьяна сказала:
— Произойди от меня, Человек!
Человек не сразу решился:
— Мне бы, понимаешь-, лучше от льва. Или, допустим, от носорога.
— А что такое лев? Вот он что такое! — сказала Обезьяна и тут же изобразила льва.
Это было довольно похоже, хотя и не так страшно, как настоящий лев.
— А что такое носорог? — сказала Обезьяна и приставила к носу растопыренную пятерню.
И вдруг она заговорила серьезно.
— Конечно, — сказала она, — от льва каждый про изойдет. И от носорога тоже найдутся охотники. А как быть другим? Зайцам, например? Или нашему брату? — Обезьяна вздохнула. — Я вот изображаю тут разных…
А почему? Потому что мне собой быть неохота.
— Да, — сказал Человек, — бывают такие ситуации.
— Бывают, — кивнула Обезьяна. — Только ты не подумай, что я жалуюсь, у меня этой привычки нет. Просто… хочется кем-то стать, чтобы к тебе относились по-человечески. Ты произойди от меня, Человек, а?
Говоря так, она опять скорчила какую-то рожу, в которой Человек мог бы узнать себя, если б посмотрел повнимательней. Но он смотрел невнимательно, потому что думал совсем о другом.
«Действительно, — думал он, — как это устроено в мире. Кто смел, тот два съел. Сила солому ломит. У сильного всегда бессильный виноват. Каждый хочет произойти от слона или даже от мамонта, а от таких, как Обезьяна, никто не хочет происходить. Несправедливо это!»
— Ладно, — сказал он, — произойду. — И пожал Обезьяне руку.
И звери, которые все вместе уважали друг друга и все вместе не уважали других, были оскорблены этим поступком. Подумать только, им предпочли — кого!
Так Человек произошел от Обезьяны. Из чувства справедливости. Из чувства внутреннего протеста, Из чувства простой человечности.
Когда человека исключали из обезьян, он и сам не знал, за что его исключают. То ли за нежелание шагать в четыре ноги, то ли за нежелание хватать в четыре руки, то ли за аморальное размножение, которое он почему-то называл любовью.
В общем, исключили человека. Перестали здороваться, узнавать. Заставили зарабатывать на жизнь своим трудом, да еще насмехались, что труд создал человека.
