Возле стожка в поле, с краю дороги, стоял конь и пощипывал сено. И рядом стоял человек. Это был опять он, Венька, и теперь отступать было некуда. Волик спрыгнул с телеги, засунул руки в карманы - была не была! - и пошел навстречу. Он знал: от стычки не уйти, и сердце билось от решимости и озлобления…
Стычки не произошло. Венька криво усмехнулся, вскочил на коня и понесся навстречу. Он обдал Волика вихрем и пылью, оглушил стуком копыт и с криком унесся в луга. Волик ослеп от обиды, губы дрожали.
- Вот стервец! - ругался старик.
- Конь-то, конь-то! Прямо зверь, а не конь! - восторгался Антон.
Взрослые говорили о конях, а Волик шел за подводой и - странно - чувствовал, что злость внезапно прошла. «Скачет по полям, никого не боится, сам себе хозяин», - с завистью думал он.
Хорошо бы вот так и ему - пожить вольной жизнью. Чтоб ни отца, ни матери над тобой и чтобы сам по себе - хоть немножко!
Волик впрыгнул в телегу, уткнулся лицом вниз и стал думать об индейцах и ковбоях, о жизни в прериях, о скачках на конях и стремительных схватках… Он смотрел сквозь щели в телеге, на дорогу - она бесконечной лентой разматывалась из-под колес, и по ней, растягиваясь в строчки, уносились кучки навоза и соломы, а с краю стремглав пролетали пыльные листья подорожника и метелки полыни. Полынь и подорожник уже начинали казаться скачущими всадниками, хотелось, чтобы это быстрое движение было всегда…
- Тпрру! - закричал Еремей. - Стой, туды тебя, тпрру!
Навстречу мчал мотоцикл, и конь, еще издали увидев его, шарахнулся в сторону. Водитель притормозил.
- Петька, ты, что ли? - удивился Еремей. - А я гостей тебе везу!
Антон слез с телега и, расправив руки для объятия, пошел к мотоциклисту.
- Откуда вас принесло?
Петька соскочил с мотоцикла, обхватил Антона и долго мял его, а потом сгреб с телеги Волика, поставил на ноги и стал осматривать со всех сторон.
- Хорош! Худой вот только, но ничего - быстро поправим!
- Ты куда же на своей ракете?
- На дежурство, в больницу…
- Отец-то жив, здоров? Мать дома? Ну, приезжай скорей.
Петька постоял в нерешительности, почесал висок и махнул рукой:
- Ну, дед, дуй себе домой, а мы своим ходом. Успею обернуться… Садитесь!
Антон уселся на багажник, Волик пристроился впереди, у самого руля.
- Держись!
Мотоцикл задрожал, рванулся с места. Волик вцепился в руль и спиной уперся в Петькину грудь. Дорога стремительно и мягко полетела под колеса, замелькали придорожные кусты, борщовник, конский щавель. Волик обернулся, прижав рукой беретку.
- Дядь Пе-е-еть! - кричал он, стараясь перекричать треск мотора.
- А-а-а? - Петька подставил ухо. - Что ска-а-ажешь?
- Вы Веньку знаете?
- Кого, кого?
- Веньку, что с дедом табун пасет…
- Веньку? На что он тебе?
- А конь у вас есть?
- Ты о чем это?
- Конь, говорю, есть у вас?
- На кой он мне? У меня машина лучше коня. А тебе зачем?
- Мне верхом бы покататься… Можно?
- Организуем.
- Поучите?
Петька кивнул.
- Точно?
- Точно!
- А трудно?
- Верхом? Ерунда! Разок-другой треснешься - во будешь ездить!
- А Венька, откуда он?
- Венька-то? Да он рядом живет. Знаешь ты его, что ли?
- Да нет, так я…
- Он дома редко сейчас, с табуном все больше...
- А табун, он где, далеко?
- Далеко. Отсюда не видать… А ну, держись - скорость даю!
Быстро и угрожающе, как в кинофильме, надвигалась деревня. Мотоцикл обогнул сарай, лужа выплеснулась из-под колес, разбросав кричащих гусей. Теперь он мчал длинной деревенской улицей, мимо школы, водокачки, мимо сельпо и длинных ферм.. .
Волик бесстрашно оглядывался на собак, с лаем мчавшихся за мотоциклом, на баб с коромыслами и малышей, испуганно глазевших вслед, и знал теперь, уже твердо знал, что едут они не к чужим, а к своим. Сын и отец переглядывались, чувствуя радостное согласие. Кто знает, отчего оно шло. Может, от коренастого Петьки, излучавшего доброту и на отца и на сына и тем объединявшего их. А может, от сумасшедшей езды, сжимавшей их сердца одной опасностью.
Грустно и весело было мчаться мимо родных изб и низких погребов, заросших зелеными шапками мха, мимо пестрых садов, отягощенных урожаем позднего зрелого лета…
В избе полно людей. Сидят на скамейках, расставленных по стенам, лузгают семечки и ведут неторопливый разговор. На полатях возле печки лежит Егорка Нестеров, мальчишка лет двенадцати. Он держит у самого пола раскрытую книжку и читает, шевеля губами, безучастный к разговору, но все же изредка отрывается, прислушиваясь к взрослым.
- О чем разговор? - спрашивает щуплый старик на деревянном протезе, с мятой бородкой и злыми, колючими глазками.
Это Кондрат, Егоркин дед, он сидит на кругляше у самых дверей, опираясь на палку, и тянет тугое ухо свое к беседе.
- Известно о чем, о Василии. К прокурору в район вызвали…
- Это за что же?
- Молоко сдает без жирности.
- А кто ее замерял, жирность, в молоке-то? - Старик оглядывает сидящих в избе, каждого в отдельности.
Все замолкают.
- К примеру, вот ты, - указывает он на женщину, сидящую за столом. - Сдаешь ты молоко, знаешь, сколько в ем жирности?
Женщина молчит, растерянно улыбаясь.
