Школьный подвал, превращенный оккупантами во временную тюрьму, оказался низким, темноватым. Свет слабо проникал сквозь единственное узкое окно. Пахло пылью, плесенью и давно не мытыми человеческими телами. Стоя на пороге, Антон поморгал, привыкая к сумраку, пока не разглядел трех человек, сбившихся в кучку в дальнем от двери углу.
Один был лысоватый, кряжистый, с тяжелыми большими руками. Под глазом у него расплылся синяк, и от этого казалось, что лысый хитро подмигивает. Второй — заросший сивой щетиной, сидел на полу, опершись на него руками. Третий — средних лет, высокий, с разбитой переносицей и вспухшей губой под темными, видимо, недавно отпущенными усами. Все одеты примерно одинаково — пиджаки, рубашки, брюки, ботинки, возраст определить сразу трудно. И потом, кто знает, сколько лет должно быть деду Матвею?
— Кто дед Матвей? — сиплым шепотом спросил Волков.
— Я, — откашлявшись, отозвался сидевший на полу. — Я дед Матвей. А ты кто?
— Отойдите! — показав стволом карабина в другой угол, приказал лысому и усачу Антон. — Живо!
Бросая на него испуганные недобрые взгляды, они повиновались. Подойдя к деду Матвею, Волков опустился рядом с ним на колени.
— Можете идти?
— Ноги, — скривился тот. — Да ты кто такой? Как попал сюда?
— К вам женщина из Минска с двумя детьми не заходила? — торопливо произнес слова пароля Антон.
— Детки-то мальчики? — насторожился Матвей. — Как звать их, запамятовал?
— Александр и Алексей.
— Ага, — кивнул дед, — Александру пять лет, Алексею три… Господи, да как тебя сюда занесло?
— Что с ногами?
— Да эти, — показал на потолок Матвей. — Уходить тебе надо. Запомни: деревня Жалы, от скотного двора по левую руку первый дом, Макар Путко…
Во дворе раздался громкий голос офицера, затопали сапоги бегущих солдат, топот раздался и наверху, в коридорах.
«Обнаружили! — понял Волков. — Могу и не успеть», — и он повторил следом за Матвеем:
— Макар Путко, Жалы… Дальше, дальше!
Напуганные шумом за дверью и появлением неизвестного человека в гражданской одежде, но с немецким карабином в руках, двое других задержанных обеспокоенно переговаривались, понизив голоса. Лысый, решившись, сделал шаг вперед:
— Мы можем узнать, в чем дело? Нам к стенке становиться не резон, потому шел бы ты отсюдова поскорее.
— Не мешайте! — досадливо отмахнулся Антон, снова поворачиваясь к деду. — Пароль к нему есть?
— Ты чего, угробить нас решил? — не выдержав, истерично заорал второй, усатый. — Немцы за такие дела, знаешь?..
— Не надо, Щур, — лысый потянул его за рукав назад, в темноту подвала, — пальнет еще, падла.
— Не пальнет! — продолжал надрываться уголовник. — Скуксится, ему свои дела решать, а нам…
Дверь распахнулась, и тут же Волков навскидку выстрелил в появившегося в дверном проеме солдата. Быстро передергивая затвор карабина, выстрелил еще несколько раз, заставив отступить пытавшихся ворваться в подвал немцев.
— Пароль, скорее! — не оборачиваясь, спросил он Матвея.
Треснуло под ударом сапога стекло на единственном низком окне, и, крутанувшись волчком, Антон выстрелил туда. Во дворе кто-то взвыл, протрещала автоматная очередь, выбив штукатурку над головами узников. Лысый охнул, на четвереньках быстро уполз в угол и лег там, закрыв голову руками. Щур ничком упал на пол и откатился к стене.
Держа одной рукой карабин, Волков второй подхватил подмышки деда и потащил его под окно — там их не могли достать пули, выпущенные со двора, а в дверь немцы пока не совались. Видимо, решили зря не рисковать.
Сухонький, на вид невесомый Матвей оказался тяжелым, как гиря. «Ноги перебиты, — понял Антон, — виснет на мне, не может сам двигаться. Отсюда я его уже не вытащу, не вырваться нам двоим».
Протрещала новая очередь, и Антон почувствовал, как дед, судорожно вцепившийся в его руку, дернулся, еще больше потяжелел. Разжав пальцы, он начал сползать на пол, сипя и захлебываясь клокочущей в горле кровью. Дотащив его до окна, Волков посадил Матвея и упал рядом.
— Все, — прохрипел дед. — Макару скажи…
— Что? — ощупывая Матвея, тревожно спросил Антон. Пальцы наткнулись на теплое липкое пятно, быстро расползавшееся по рубахе на груди деда. — Очнись, старина, что сказать надо? — заглянул в побледневшее, покрывшееся потом лицо. — Что?!
— Козы… в огороде… всю капусту, — с натугой, едва шевеля немеющими губами, прошелестел дед. — А по осени новая…
Уронив голову на грудь, он сполз на пол; из угла губ протянулась тоненькая струйка крови. Теряясь в седой щетине, доползла до подбородка и застыла…
Бухнув, распахнулась дверь, застучали по стенам пули, зазвенели, раскатываясь по полу, стреляные гильзы, подвал стало затягивать сизым вонючим пороховым дымком. В грохоте автоматов почти потерялись глухие, как удары молотка по сырой доске, точные выстрелы карабина Волкова. Внезапно наступила тишина — немцы опять отступили, оставив у порога незакрытой двери тела двух солдат.
