Октавиан накрыл материей голову Цезариона и обвязал шнуром вокруг шеи, чтобы самодельный капюшон не слетел. Тирс передал ему меч. Октавиан проверил лезвие и нашел его острым, как бритва. Затем он посмотрел на земляной пол палатки и нахмурился, кивнул Эпафродиту, белому как полотно:
— Помоги мне, Дит.
Он взял Цезариона за руку.
— Пойдем с нами, — сказал он и посмотрел на белую материю на голове Цезариона. — Какой ты храбрый! Твое дыхание глубокое и ровное.
Из-под капюшона послышался голос, похожий на голос Марка Антония:
— Хватит болтать, кончай с этим, Октавиан!
В четырех шагах от них лежал ярко-красный персидский ковер. Эпафродит и Октавиан поставили на него Цезариона, и больше нельзя было откладывать. «Кончай с этим, Октавиан, кончай с этим!» Он нацелил меч и вонзил его одним быстрым ударом с большей силой, чем предполагал в себе. Цезарион вздохнул и опустился на колени. Октавиан тоже не устоял на ногах. Его руки еще держали эфес-орел из слоновой кости, потому что он не мог разжать пальцы.
— Он умер? — спросил он, подняв голову. — Нет-нет, только не открывай его лица!
— Артерия на его шее не пульсирует, Цезарь, — ответил Тирс.
— Значит, я это хорошо сделал. Заверни его в ковер.
— Выдерни меч, Цезарь.
Дрожь прошла по всему его телу. Пальцы наконец разжались, и он отпустил эфес.
— Помоги мне.
Тирс завернул тело в ковер, но оно оказалось таким длинным, что ступни вылезли наружу. Большие ступни, как у Цезаря.
Октавиан рухнул в ближайшее кресло и уткнул голову в колени, тяжело дыша.
— О, я не хотел этого!
— Это надо было сделать, — сказал Прокулей. — Что теперь?
— Пошли за шестью нестроевыми с лопатами. Они смогут выкопать ему могилу. Прямо здесь.
— В палатке? — спросил Тирс с больным видом.
— А почему бы и нет? Действуй, Дит. Я не хочу провести здесь ночь и не могу отдавать приказы, пока мальчик не будет похоронен. У него есть кольцо?
Тирс пошарил в ковре и вынул кольцо.
Взяв его в руку — хорошо, хорошо, рука не дрожит! — Октавиан стал пристально разглядывать его. На нем было выгравировано то, что египтяне называли уреем, — вздыбленная кобра. Камень был изумруд, по краям что-то написано иероглифами. Птица, слеза, капающая из глаза, несколько волнистых линий, еще одна птица. Хорошо, пригодится. Если надо будет показать что-то как доказательство смерти Цезариона, это подойдет. Он опустил кольцо в карман.
Час спустя легионы и кавалерия снова были на марше по дороге в Александрию. Октавиан решил поставить лагерь на несколько дней и заставить Клеопатру поверить, что ее сын спасся и находится на пути в Индию. Позади них, где так недолго стояла палатка, осталось ровное, тщательно утрамбованное место. Там, на глубине полных шести локтей, лежало тело Птолемея Пятнадцатого Цезаря, фараона Египта и царя Александрии, завернутое в ковер, пропитанный кровью.
«Чему быть, того не миновать, — думал Октавиан той ночью в той же палатке, но на другой земле, нисколько не обеспокоенный поражением его авангарда. — У той женщины уже есть легенда: ее тайком привезли на встречу к Цезарю, завернув в ковер. Правда, если верить Цезарю, это была дешевая тростниковая циновка, но историки превратили ее в очень красивый ковер. Теперь все ее надежды рухнули, тоже завернутые в ковер. И я наконец могу отдохнуть. Моя величайшая угроза навсегда ушла. Хотя умер он достойно, нужно это признать».
После той катастрофы в последний день июля, когда армия Антония сдалась, Октавиан решил не входить в Александрию как победитель, во главе легионов, растянувшихся на несколько миль, и огромной массы кавалерии. Нет, он войдет в город Клеопатры спокойно, тихо. Только он, Прокулей, Тирс и Эпафродит. И его германская охрана, конечно. Ради анонимности не стоит рисковать получить удар кинжалом убийцы.
Он оставил старших легатов на ипподроме, чтобы они занялись переписью армии Антония и установили хоть подобие порядка. Однако он заметил, что народ Александрии не делает попытки убежать. Это значило, что они примирились с присутствием Рима и останутся в городе, чтобы послушать глашатаев Октавиана, которые будут говорить о судьбе Египта. Он получил сообщение от Корнелия Галла, находящегося в нескольких милях западнее Александрии, и послал ему приказ: пусть его флот пройдет мимо двух гаваней Александрии и встанет на рейде у ипподрома.
— Как красиво! — воскликнул Эпафродит, когда они вчетвером подошли к Солнечным воротам вскоре после рассвета, в первый день секстилия.
И действительно, было красиво, ибо Солнечные ворота на восточном конце Канопской дороги представляли собой два массивных пилона, соединенных перемычкой, квадратные и очень египетские для всякого, кто видел Мемфис. Цвет ворот ослеплял. При золотом свете восходящего солнца простой белый камень казался покрытым золотом.
Публий Канидий ждал посреди широкой улицы прямо в воротах, верхом на гнедом коне. Октавиан подъехал к нему и остановился.
— Ты хочешь снова скрыться, Канидий?