Без военного эскорта, в сопровождении четверки друзей и множества слуг Антоний въехал в небольшую, симпатичную деревушку в Каппадокийской Комане, отметив с одобрением ее дорогие дома, сады, обещающие изобилие цветов будущей весной, внушительный храм Ма, возвышающийся на вершине небольшого холма, окруженного березовой рощей, с тополями по обеим сторонам мощеной дороги, ведущей прямо к земляному дому богини Ма. Сбоку от него стоял дворец. Как и у храма, его дорические колонны были голубого цвета с ярко-красными основаниями и капителями, стены позади колонн синие, края крытой дранкой крыши обведены золотом.
Молодой человек лет двадцати ждал их перед дворцом, одетый в несколько слоев зеленой кисеи, с круглой золотой шляпой на бритой голове.
— Марк Антоний, — представился Антоний, спешиваясь со своего серого в яблоках государственного коня и бросая поводья одному из троих слуг, которых он привел с собой.
— Добро пожаловать, господин Антоний, — приветствовал молодой человек, низко кланяясь.
— Достаточно просто Антония. У нас в Риме господ нет. Как тебя зовут, бритый?
— Архелай Сисен. Я — царь, верховный жрец богини Ма.
— Не слишком молод для царя, а?
— Лучше быть слишком молодым, чем слишком старым, Марк Антоний. Войди в мой дом.
Визит начался с осторожного словесного пикирования, в котором царь Архелай Сисен, даже более юный, чем Октавиан, не уступал Антонию, и тот, будучи по натуре человеком добродушным, был восхищен умом юноши. Точно так же он мог бы совершенно свободно выносить Октавиана, если бы тот не стал наследником Цезаря.
Но хотя здания были красивые и ландшафт достаточно хорош для римлянина, одного часа оказалось вполне достаточно, чтобы понять: каким бы богатством ни обладала некогда богиня Ма в Комане, его уже не осталось. Поскольку между ними и столицей Каппадокии лежало всего пятьдесят миль, друзья Антония готовы были отправиться в путь на рассвете следующего дня, чтобы соединиться с легионами и продолжить поход.
— Тебя не оскорбит, если моя мать будет присутствовать на обеде? — почтительно спросил жрец-царь. — И мои младшие братья?
— Чем больше, тем веселее, — ответил Антоний, не забывая о хороших манерах.
Он уже получил ответы на несколько острых вопросов, но было бы целесообразно убедиться самому, что за семья произвела на свет этого умного, не по годам развитого, бесстрашного парня.
Архелай Сисен и его братья были красивы, остроумны, хорошо знали греческую литературу и философию и даже немного математику.
Но все перестало иметь значение, как только в комнату вошла Глафира. Как и все жрицы Великой Матери, она стала жрицей богини в тринадцать лет, но в отличие от остальных достигших половой зрелости девственниц, которые должны были расстелить коврик в храме и предложить свою девственность первому пришедшему в храм, кому они понравятся, Глафира была царской крови и выбирала себе партнера, где хотела и кого хотела. Первым был римский сенатор, который стал отцом Архелая, даже не зная об этом. Ей было всего четырнадцать лет, когда она родила мальчика. Отцом следующего сына стал царь Ольбии, потомок лучника Тевкра, сражавшегося вместе со своим братом Аяксом у Трои. Отцом третьего сына был неизвестный красавец, сопровождавший стадо быков в караване из Мидии. После этого Глафира сказала «хватит» и посвятила жизнь воспитанию мальчиков. Ей уже исполнилось тридцать четыре года, но выглядела она на двадцать четыре.
Попликола недоумевал, что заставило ее появиться за обедом, если почетный гость известен как отъявленный бабник, но Глафира очень хорошо знала причину. Это не было вожделением. Принадлежавшая раньше Великой Матери, она отказалась от вожделения, унижавшего ее. Нет, она хотела для своих сыновей большего, чем крохотное царство жреца. Она хотела получить как можно большую часть Анатолии, и если Марк Антоний был именно таков, как о нем говорят, то это был ее шанс.
Антоний громко втянул в себя воздух. Какая красавица! Высокая, гибкая, с длинными ногами и великолепной грудью, а лицом не уступит Елене: чувственные алые губы, безупречная кожа, подобная лепестку розы, светящиеся глаза, обрамленные густыми темными ресницами, и абсолютно прямые льняные волосы, спускающиеся по спине, словно лист кованого позолоченного серебра. Она не надела драгоценностей, может быть, потому что их у нее не было. Ее голубое, греческого покроя платье было из простой шерсти, без всякого рисунка.
Попликолу и Деллия так быстро смахнули с ложа, что они еле устояли на ногах. Огромная рука уже похлопывала по освободившемуся месту, где они только что сидели.
— Сюда, со мной, великолепное создание. Как тебя зовут?
— Глафира, — ответила она, скинув фетровые комнатные туфли и ожидая, пока слуга наденет ей на ноги теплые носки.