Зрячему человеку трудно представить себе подобную ситуацию. Люди, наделенные всеми пятью внешними чувствами, используют их в тесной взаимосвязи и уже с первых дней жизни не только хорошо видят, но и осознают назначение картины увиденного. Когда мы открываем утром глаза, то оказываемся в привычном нам мире и не удивляемся ничему, ибо познали окружающий мир на собственном опыте с помощью своих чувств, в том числе и с помощью зрения. Но когда Верджил открыл глаза после продолжительной слепоты, то лишенный зрительной памяти (за сорок пять лет она напрочь утратилась), он столкнулся с пока неведомым ему миром, в котором каждый предмет был ему зрительно незнаком. Верджил стал видеть, но мозг его, воспринимая зрительные сигналы, не снабжал его нужной информацией. И сам Верджил, совершенно неожиданно для себя (как, впрочем, и для врачей) приобрел агнозию.
Можно подумать, что после успешной операции на глазу пациенту снимают повязку, после чего он открывает глаза и обретает нормальное зрение. Так обычно и происходит, но только с теми людьми, которым сделали удачную операцию после непродолжительной слепоты, ибо за это время они не лишились зрительной памяти. С Верджилом произошло по-другому. Да и, готовя его к операции и обсуждая детали, хирурги вряд ли задумывались над тем, что их пациент, прозрев, столкнется с неврологическими и психологическими трудностями.
После удаления у Верджила катаракты у него проверили зрение по таблице Снеллена. Оказалось, что Верджил, к немалому удивлению офтальмологов, видит третью строчку таблицы (показатель остроты зрения — 20/100).[111] Со временем острота зрения немного улучшилась, достигнув показателя 20/80, но поле зрения Верджила (в связи со слабостью центрального зрения) оказалось значительно меньше нормы, в результате чего ему не удавалось сосредоточить взгляд: увиденный им предмет тотчас исчезал из виду, он находил его взглядом и тут же терял опять. Было очевидно, что центральная (маникулярная) часть сетчатки, отвечающая за фиксацию зрения, сильно повреждена, а зрительные раздражения воспринимаются в основном параманикулярной частью сетчатки. Мне пояснили, что сетчатка оказалась изношенной с чередованием участков с избыточной и недостаточной пигментацией, а также с чередованием островков неповрежденной или мало поврежденной сетчатки с полностью атрофированными участками. Желтое пятно сетчатой оболочки глаза было также повреждено, а кровеносные сосуды, питающие сетчатку, успели чрезмерно сузиться. Было и более приятное сообщение: врачи полагали, что повреждение сетчатки правого глаза является следствием давнишних болезней, и потому зрение Верджила не ухудшится. Они также выразили надежду, что сетчатка левого глаза, который собирались оперировать через месяц, повреждена в меньшей степени.
Поговорив с отцом Эми по телефону и узнав, что пятидесятилетнему человеку вернули зрение после продолжительной слепоты, я было собрался немедленно вылететь в Оклахому, но, связавшись по телефону с доктором Хэмлином и получив новые успокаивающие сведения о физическом состоянии Верджила, решил немного повременить и более тщательно подготовиться к встрече с необычным больным. В моей практике не было пациента, прозревшего после длительной слепоты, и я позвонил в Англию Ричарду Грегори, который сталкивался с подобными случаями. Грегори посоветовал мне, какие взять с собой подручные средства для обследования больного. Список продолжил мой коллега Ральф Сигель. Я также созвонился с Робертом Вассерманом, который помогал мне обследовать мистера И., художника с цветовой слепотой. Услышав о редком случае восстановления зрения у слепого, Вассерман выразил желание отправиться в Оклахому вместе со мной. Обсудив цели поездки, мы сочли важным не только обследовать Верджила, но и выяснить его ощущения после восстановления зрения, узнать, какие изменения произошли в его повседневной жизни и как он теперь ориентируется в окружающей обстановке (дома, на улице, в общественных местах) и, наконец, выведать, что чувствует человек после столь исторического события в свой жизни.
Верджил и Эми, успевшие пожениться, встретили нас с Бобом в аэропорту. Верджил оказался человеком среднего роста, довольно грузным, с одутловатым лицом. Видимо, он был не очень здоров, ибо все время покашливал. Глаза его бегали из стороны в сторону, словно он что-то искал. Когда Эми, поздоровавшись первой, нас представила, Верджил, казалось, смотрел не на нас, а куда-то вдаль. У меня даже создалось впечатление, что он вообще нас не видит, хотя, пожимая нам руки, он приветливо улыбнулся.
