«Да успокойся же, ведь не каждый, кто попадает в реанимацию, умирает, – бубнил над ухом Хромосомыч. – Сейчас Костя очень плох, сомневаюсь, что он тебя узнает, но он обязательно поправится. Все лекарства для него достали, лично Смысловский обещал Костю выходить, он же его любимый ученик. Конечно, пневмония страшная, что говорить, я снимки видел. А иммунитета никакого, он же срочную на атомной лодке служил».
Вероника вежливо попросила его замолчать. Пришла беда, и теперь ей следовало мобилизовать все силы, чтобы помочь любимому выздороветь. О том, что Костя заболел, потому что полночи ждал ее на улице, она подумает, когда все будет позади.
Наконец двери реанимации распахнулись, и коридор заполнила когорта врачей под предводительством генерала Смысловского – высокого, осанистого и стремительного старика. Вероника встала и по стеночке двинулась в сторону цели, надеясь, что уж теперь-то ее пропустят. Она одета в халат и сменную обувь и вполне может сойти за медсестру или санитарку реанимационного отделения. Она не сразу поняла, что генерал обращается именно к ней:
– Ты Костина жена?
Она кивнула, а Смысловский вдруг взял ее руки в свои каким-то нелепым кинематографическим жестом:
– Мужайся, детка. Делаем все возможное, но мы не боги… Надежды очень мало. Я не стал бы тебе этого говорить, но ты сама все поймешь, когда его увидишь. Сможешь не испугаться? Сможешь не показать ему своего страха? Истерику удержишь?
Вероника могла только кивать.
– Тогда иди.
…Она помнила каждую секунду следующих суток, но старалась хранить эти воспоминания за семью замками. Иногда, впрочем, они вырывались на волю, жестоко раня ее, и со временем боль нисколько не ослабевала. То вдруг вспоминалось, как вдвоем с медсестрой они меняли сильно вспотевшему Косте белье и как ей было больно, что его страдающего тела касаются чужие равнодушные руки. Перед смертью он пришел в себя, а Вероника боялась ласкать и целовать его, чтобы не причинить лишней боли.
– Я не понимаю, зачем это все нужно, – сказал он. – Зачем реанимация, с такой сиделкой, как ты, я могу и дома болеть. Поехали?
– Подожди немножко, еще пару дней.
– Да ну их к черту, капельницы эти, от них только хуже. Я к тебе хочу.
– Я и так с тобой.
– А вдруг тебя выгонят? И вообще, тебе нужно отдохнуть.
– Да я только что пришла, – соврала Вероника.
– Раньше вот никаких реанимаций не было, а люди прекрасно поправлялись. Нет, не понимаю!
– А тебе и не надо понимать, – строго сказала Вероника. – Делай, что я говорю, и все будет хорошо.
Он вытянул губы в трубочку, показывая, что хочет поцеловать Веронику.
– Ох, какая ты у меня будешь строгая жена! – сказал он восхищенно. – Такая будешь тетя килограмм сто двадцать, грозная такая, как Наполеон. Все будут изумляться – как это ей удается держать его под каблуком. Будут думать, что я тебя боюсь, а на самом деле это я тебя люблю.
А потом началось то, о чем Вероника запрещала себе вспоминать, понимая, что эти воспоминания убьют ее.
Можно было помнить только о тужурке Смысловского, в которую она утыкалась носом, когда генерал уводил ее от Костиного тела…
Костя умер? Поверить в это было невозможно. «Как это умер? – Быстро шагая, Вероника преодолела Литейный мост. – Значит, я больше не увижу его никогда. Мы никогда больше не будем спать вместе… Да нет, это глупость, такого просто не может быть! Как же это, он умер, а я здесь? Абсурд! Это сон! Господи, пусть это будет сон! Пусть я сейчас приду в общежитие, а там Костя… Да, я задремала, и мне привиделся кошмар – говорят, достаточно уснуть на три минуты, чтобы увидеть длинный страшный сон. Или нет, Господи, сделай так, что это я сплю сейчас и не могу проснуться… Господи, сделай что угодно, лишь бы он был жив! – Вероника прошла весь Литейный проспект, потом перешла Невский, бросив взгляд на здание кинотеатра «Художественный». – Мы с Костей были здесь один раз. И я сразу догадалась, в чем фишка, а он не поверил, решил, что я уже раньше смотрела этот фильм. Боже, неужели мы больше не пойдем в кино? Я холодная эгоистка, думаю только о том, как мне плохо будет без него! Нельзя об этом думать! Он умер таким молодым, пожить не успел, вот о чем я должна думать! А не о себе, не о том, как я буду без него. Я-то жива, а он умер… Господи, Господи… Нет, не могу поверить!»
Можно было пойти в общежитие, но Вероника смутно понимала, что теперь, когда Кости нет, ей нечего там делать. Она прошла весь Владимирский проспект, потом по Загородному вышла на Московский… На ходу она прикуривала сигарету за сигаретой и пыталась понять, как это – жить без Кости. Сегодня он не позвонит, не пожелает ей спокойной ночи. И завтра пройдет день, и послезавтра, и сколько бы дней она ни прожила на свете, она никогда не увидит его. Куда бы она ни пошла, куда бы ни поехала, она никогда не встретится с ним. Теперь нет смысла озираться вокруг, проезжая мимо Финляндского вокзала, – никогда в толпе курсантов не мелькнет родное лицо, и никогда не выскочит она из трамвая, выкрикивая любимое имя.
