– О! Работать… Та шо ш там работать! Та рази ж это работа? Буду актрисой, вот! Работать… Такое скажете…
Свои ответы я намеренно воспроизвожу утрированно. Так заметнее дистанция, явственнее пропасть, через которую мне предстояло перелететь. Но сначала поумнеть, возмужать, отрастить и укрепить крылья для этого восхитительного, страшного и неизведанного перелета.
А эти «шикающие» женщины оказались преподавательницами по речи. Кому, как не им, известны все акценты и диалекты? И кому, как не им, предстояло лечить меня от этого «недуга». Я тогда не представляла, что ростовский, харьковский и – простите меня, граждане одесситы, – одесский диалект, в особенности для будущего актера, это, считай, как инвалидность третьей группы.
Это был веселенький экзамен. Папа остался бы доволен своей дочуркой. Все было боевито, как он меня учил: «Ты ж актриса. Хай усе будут як люди, а ты вертись, як черт на блюди. Такая ето профессия». Подробности этого экзамена не опишешь. Он – для устного исполнения с показом.
Когда же секретарша вышла с несколькими экзаменационными листочками и я услышала свою фамилию… О! Такого счастья не может быть – была первая моя мысль. Наверное, это моя счастливая однофамилица. Но вот второй раз я услышала свою фамилию. Нет, вроде ошибки нет.
«Э‑э‑э‑т‑о‑о я‑а‑а…» – и сама не узнала своего голоса, робкого, слабого, незнакомого.
Мне теперь кажется, что это было самое счастливое мгновение в моей жизни! Когда все самое прекрасное, доброе, светлое, чистое, романтическое, оптимистическое слилось воедино и вместилось в одной короткой фразе: я стала студенткой Института кинематографии! Сбылась, сбылась. Сбылась мечта!
<p>Арбатская галантерея</p>«Харьков. Клочковская, 38, кв. 3. Все экзамены сдала отлично. Я студентка актерского факультета Института кинематографии. Встречайте харьковским. Всем привет. Ваша дочурка Людмилка».
«Ну, Леличка, а што я тебе, крошка моя, гаварив? Ах ты ж дочурочка моя, богинька моя ненаглядная! Якую же ты радысть папусику сделала! Якой же я теперь гордый своею дочуркою. Держись, Лель, ще тока начало!» А мама…
Мама выразила свою радость по-своему. Через много лет. Я как-то спросила у нее, когда у них с папой было самое счастливое время, «только не говори, что до войны».
