Раненому солдату удалось доползти до гастрафета, который он выронил в самом начале схватки. Нащупав его, он из последних сил стал заряжать свое оружие и, вставив ногу в стремя, принялся судорожно натягивать тетиву. Как только ему это удалось, он приладил стрелу и прижал гастрафет к животу.
Нельзя было разобрать, где сражающиеся, а где обезумевшие посетители, убегавшие от пожара. Стекающая на глаза кровь мешала ему как следует прицелиться.
И тут на несколько мгновений перед ним вырисовалась цель.
Солдат спустил пальцем крючок.
И зазвенела тетива.
Занятые своим последним противником, Давид и Лонгин едва справлялись с этим гигантом. Он наседал на них, пытаясь загнать туда, где бушевало пламя. Запыхавшись, они пытались уйти от него влево, но декурион преградил им путь и снова стал выталкивать в огонь. Жар от горящих предметов вынудил Лонгина пойти на риск и контратаковать. Отбив один удар, он сразу нанес второй, затем третий и вернул утраченные позиции. Уворачиваясь, гигант потерял равновесие и упал на одно колено.
В это время меч Давида просвистел возле него, как нож гильотины. Но декурион отбил этот удар и с такой силой оттолкнул юношу, что тот ударился о балку.
Он упал на пол, словно тряпичная кукла, и не смог встать.
– Нет! – крикнул Лонгин.
В следующее мгновение декурион схватил масляную лампу и запустил ею в центуриона, который, вовремя подставив меч, защитил свое лицо.
Облитый горящим маслом, меч Лонгина тут же был охвачен пламенем от рукоятки до самого острия.
Вне себя от ярости, Лонгин набросился на своего противника с горящим мечом в руке. Перепуганный такой библейской картиной, декурион стал отступать. Он попытался парировать богатырский удар своего неприятеля, но его меч разломился от удара горящего меча центуриона. Не встречая больше преграды на своем пути, пылающий клинок разрубил доспехи гиганта и все кости, которые оказались на его пути, войдя глубоко в тело, отчего оно тут же задымилось.
Огонь пожирал уже верхние этажи трактира. Скопившийся под потолком дым практически не позволял дышать.
Давид пришел в себя и потер голову.
– Как ты? – спросил Лонгин, присев на корточки возле него.
– Ты разделался с этим сучьим сыном? – спросил Давид, закашлявшись.
Трибун только кивком указал на труп декуриона, в который был вонзен все еще горящий меч Лонгина.
– А Фарах? Где она? – забеспокоился все сильнее кашляющий Давид.
– Уверен, что она выбежала на свежий воздух. Пойди посмотри во двор, я скоро к вам присоединюсь.
Юноша подобрал свое оружие и направился к выходу. У самой двери он обернулся и увидел, как Лонгин пошел за своим мечом, переступая через трупы. У центуриона возникло нехорошее предчувствие, избавиться от которого можно было лишь одним способом – разыскав Фарах.
Лонгин обнаружил ее под перевернутым столом, лежащую на спине, со стрелой в груди. Он отодвинул наполовину обгоревший стол и опустился перед ней на колени. Она потеряла много крови, но еще дышала.
– Фарах! – взволнованно пробормотал центурион.
Она открыла глаза и, превозмогая боль, улыбнулась.
– Как много тебе понадобилось… времени, чтобы выучить мое… имя, римлянин, – с трудом прошептала она. – Я бы хотела… по крайней мере принять ванну, прежде чем… прежде…
– Ты еще примешь сотни ванн, – пообещал ей Лонгин, поглаживая по голове. – Сейчас я вытащу из тебя стрелу и зашью твою рану, я сто раз видел, как это делал мой отец.
Казалось, Фарах расслабилась. Она взяла руку центуриона, покрытую запекшейся кровью его противников, и шаловливо прошептала:
– Я могла бы тебе понравиться, если бы не была такой грязной, не правда ли…
– Не говори так! – велел ей центурион со слезами на глазах. – Ты просто ранена! Я не разрешаю тебе умирать, ты меня слышишь?
Она нежно погладила его по щеке, неотрывно глядя ему в глаза.
– Никто не может отдавать… приказы свободной женщине, римлянин, – со вздохом произнесла она. – Никто…
Ее взгляд погас, как гаснет свет, и смерть забрала ее в свое царство.
Дворец прокуратора, Иерусалим
Пилат сидел в ванне из слоновой кости, украшенной императорскими орлами, опираясь на проститутку, втиравшую ему масло в плечи, при этом ее коллега ублажала прокуратора спереди, тряся перед его лицом мокрыми грудями.
С тех пор как супруга Клавдия покинула его, чтобы примкнуть к назарянам, плотские утехи превратились для него в спорт, который должен был помочь ему избавиться от жировой прослойки и бороться с хандрой, впрочем, без особого эффекта. Женщины, которых он приглашал к себе, чтобы снять напряжение, каждый раз были новыми. Он не интересовался их именами и никогда не запоминал их лиц. Он требовал от них только безукоризненного владения своим ремеслом. Они были для него чем-то наподобие бальзамов, которые втирали в его кожу, чтобы возбудить его.
Почтовый голубь принес ему известие о разгроме когорты, сопровождавшей статую императора, и теперь он с нетерпением ждал последних новостей от своего помощника.
