- Но это была ошибка, недоразумение! Вчера я запретил во веки веков совершать подобное. Поверь, раби Ицхак, такое не повторится.
Старик покачал головой.
- Вот я и говорю, что вы дети неразумные. У тебя есть гарантии, что это не повторится? Есть или нет, Ешуа? А? Так-то! А у меня есть, есть пусть не гарантия, но твердая уверенность в том, что такое будет повторяться еще много, много раз, и свершаться эти чудовищные вещи будут во имя тебя, Ешуа, да, во имя тебя и именем твоим, да. Я слишком хорошо знаю людей, чтобы не понимать этого. И неважно, что лишь к добру призываешь ты людей, Ешуа, совсем неважно. Один великий грек, мудрейший из философов, заметил, что великое коварство содержится в каждом записанном на бумаге слове. Он был стар и мудр, он видел, что люди способны поменять смысл каждого слова на обратный. Поймите же, дети мои, превратить “добро” во “зло” - детская забава для опытного толмача!
Ешуа не сдавался:
- Но ведь я не записываю своих слов, раби Ицхак, а большинство моих учеников
вообще не умеют писать. Я хочу только, чтобы те люди, которые сами встретились
на своем пути со мной и моими учениками, попытались строить свою жизнь на
добре, а их соседи, их дети и внуки уже затем сами…
Раби Ицхак замахал руками, показывая, что больше не в силах слушать.
- Опять младенческий лепет! Кого ты одарил своим словом? Тех пустынников, что невольно ищут сейчас свою погибель, возбуждая толпу “нерукотворным” ликом, - они, что ли, в земном раю? Да они стали изгоями среди своих собратьев. Может, чья-то жизнь после встречи с тобой стала блаженством? А? Но вы не знаете главного, о чем я хочу вам сказать. Беда в другом. Как это ни странно, ни невероятно, но ваши деяния, Ешуа и Юда, получат поддержку тех, кому выгодно использовать вас, да. И я боюсь, что совсем новая религия, а вовсе не ессейский иудаизм Ешуа, захлестнет огромные пространства Римской империи, а может, и всего мира!
Ешуа уже смотрел на старика, как на безумного.
- Ты совсем сбил меня с толку, раби Ицхак; прости, но не издеваешься ли ты надо мной? То ты повергаешь нас в сознание ничтожества наших деяний, то намекаешь на какие-то силы, готовые поддержать нас, в то же время, неким чудовищным образом исказив наши помыслы. Я вообще не понимаю, как может быть распространено наше, по сути, ессейское учение среди язычников? Это же немыслимо! Скажи лучше нам, дают ли всходы посеянные нами зерна, и тогда мы продолжим наш путь; или, быть может, они падают в мертвую землю, и нам лучше отправиться пасти коз и овец?
Раби молчал, тяжелым взглядом уставясь на своих гостей.
- Так что же ты скажешь нам, раби? - еще раз спросил Ешуа.
- Скажу я, - с видимым напряжением промолвил старик, - что брошенные вами зерна, к моему удивлению, прорастают, но прорастают неведомым и потому весьма опасным злаком, да.
- Почему же опасным, мой раби? - не понял Юда.
- Потому что я знаю косарей, которые готовятся пожинать урожай, да. Я знаю, что некто из окружения римского наместника решил поддержать новый слух о сыне Божьем.
- Этим-то волчьим детям я к чему? - усмехнулся Ешуа.
- Среди римлян есть умные и хитрые люди, которые поняли, как легко на костях глупого назаретянина создать религию покорности. Более того, она уже почти создана, нужна только твоя смерть, Ешуа, смерть демонстративная и мучительная.
Неужели ты думаешь, что если бы тебя не готовили к публичной казни, как готовят обычно римляне гладиатора к смертному бою, неужели ты думаешь, что тебе позволили бы спокойно ходить по Иудее и мутить три года народ!? А!? Чего только стоил разгром, учиненный тобой среди торговцев в храме! Если бы не особый резон, тебя с моим племянником и другими твоими апостолами давным-давно уже прикончили бы где-нибудь тихо и незаметно! А нынче, поверьте мне, уже готовится для толпы невероятное и впечатляющее зрелище. Уж больно заманчиво сварить в масле или распять живого Бога, такого еще никто не видел. Пророками, побитыми камнями, нас давно не удивишь, и не только нас! Да!
Ешуа, похоже, окончательно склонился к мнению о безумстве старика.
- Я не могу не верить тебе, раби Ицхак, но все же кажется мне, что слишком мрачным ты представляешь создавшееся положение. Верны ли твои сведения, будто из немыслимой для меня чудовищной корысти и из дьявольского расчета люди, наделенные и без того огромной властью, пытаются одной рукой погубить меня, а другой - бросить мир к моим ногам?
- Да!
- Это и вправду было бы страшно, дядя Ицхак, но я все равно не могу себе представить, чтобы дорога наших последователей стала злой, жестокой…
- А кровавой - не хотите?!
- Не бывать этому никогда! Не допущу! - вскричал Ешуа.
- Поздно! Слишком поздно, да!
- В каком смысле? - на лбу Юды выступил холодный пот.
- Руфь! Ты, по-моему, здесь?! - крикнул старик, зачем-то подняв голову вверх.
