На днях я получила Ваше милое письмо, которого ждала с некоторым беспокойством. Я предполагала эти две причины: беспокойство сердечное и болезнь, и потому письмо Ваше, хотя и Бог знает, какие приятные вещи рассказываете Вы в нем о себе, – меня успокоило, я видела, что то и другое из предполагаемых неприятностей хоть сколько-нибудь прошло. Думаю, что Вы переживали что-нибудь тяжелое, и я страдала за Вас. Разлука с сыном, верно, дорого Вам стоила, тем более, что это человек тоскующий и неудовлетворяющийся. Я очень рада, что Вы мне обо всем написали. Благодарю Вас за это очень.
Как это Вы будете жить в Версале зимой и одна? Это очень поэтично, но ужасно грустно. Это все равно, что в монастырь уйти. Не думаю, чтоб Вы могли ограничиться птицами и книгами, не похоже это на Вас, Вы слишком живой человек. В Вашем письме видно такое печальное настроение, что больно становится за Вас. Даже о старости заговорили. А я думаю, что Вы никогда не состаритесь. И Ваше настроение теперешнее оттого, что Вы не стареетесь, что Вам нужно многое и все Вас трогает и занимает.
Всякий, кто Вас видел в первый раз, удивлялся Вашей живости и завидовал. Зная отчасти жизнь Вашу, по Вашим же рассказам, я невольно сравнивала Вас, в некоторые минуты, с этой вялой и влюбленной в самое себя молодежью, с самой собой и, видя Вашу неутомимость, после жизни, полной испытаний и страданий, я оборачивалась на себя и думала: да чего же мы после этого стоим! Таковы были впечатления встречи с Вами моей сестры, Утина и других. А сегодня Вы говорите, что Вы стареетесь. Я не хочу этому верить!
Вот уже год, как мы с Вами расстались, и в эту минуту я Вас вижу так же ясно, как тогда, в последний день перед отъездом, и припоминаю до малейшей подробности все Ваши слова и жесты, которые шли прямо из сердца. Как Вы мне дороги и незаменимы! И как я это чувствовала тогда… Если в припадке сумасшедшей грусти или отчаянья, на которое так склонны несчастные современные люди, я не бросаюсь в какой-нибудь омут, так это потому, что я Вас уважаю и люблю, я должна была уважать себя, иначе бы я Вас оскорбила, потому что Вы меня любили. Я ничего не умела скрывать от Вас и ни в чем не боялась признаваться, потому что Вы все понимаете как надо, перед Вами не нужно оправдываться. Если я не люблю Вас больше всех на свете, то все же никого не люблю я больше Вас. Других я за одно что-нибудь люблю, а Вы мне дороги во всех отношениях, я люблю Ваш характер и Ваш взгляд на вещи, а Вашу необыкновенную честность я встретила в первый раз в жизни.
Мне кажется, чтоб мои письма к Вам были сколько-нибудь интересны и чтоб сколько-нибудь могли Вас развлечь, потому я пишу иногда разные посторонние вещи, которые могут Вас занимать. И теперь я рассказала бы Вам что-нибудь, но сегодня устала и притом поздно уже, а завтра рано нужно посылать письма на почту.
Недели через три поеду в Москву держать экзамен, остановлюсь у начальницы гимназии женской, увижу близко и юношество, и пастырей. Там моя двоюродная сестра учится[198]. Я подарила ей Вашу книжку «Катакомбы», которая ее увлекла, хотя до этого времени девчонка (14 лет) ничего никогда не читала. Книгу она взяла с собой в пансион. Увижу Новосильцевых и буду говорить с ними о Вас. Какая это девушка будет жить с Вами? Русская она или француженка?
Прощайте. Целую Ваши руки.
Если б Вы были близко, то просила бы Вас перекрестить меня, но образок Ваш со мной, я с ним не расстаюсь и часто на него смотрю.
Ваша Полинька.
Р. S. Читаю книги, Вами рекомендованные: историю Англии par Bonnechose[199]. Книга очень хорошая. Lavallée история Франции, что Вы мне купили, была тяжелее, войны и разные битвы в ней с такими подробностями большими описаны, но книга эта принята очень во всех учебных заведениях в Москве.
Всегда Вас буду о книгах спрашивать.
Очень и очень Вам благодарна за Ваше милое последнее письмо, за то, что Вы довольно много написали о себе. Понимаю, как Вам должно быть скучно в Фонтенбло, в обществе, которое Вы описываете. Я и прежде слыхала от Вас несколько о княгине Трубецкой, о ее необыкновенных отношениях к дочери и пр. Но я думала, что хоть прежние знакомые, которые посещали Вас в Версале, навещают Вас часто. А если б Вы сказали причину Вашего горя, ни за что не догадалась бы, я думала, что еще хуже, это хоть и очень нехорошо, но на время. А все-таки это чудеса, да еще нехорошие.
Радуюсь очень, что Вы так неожиданно (для меня) хорошо можете устроиться в Версале. Нужно непременно, во что бы то ни стало нужно Вам в Версаль, когда так.
