– Ты не хочешь говорить со мной! Ты сердишься.
– Что за вздор! – проговорил Лосницкий и невольно вздохнул. – Скучно мне, – начал он серьезно и печально, – все чужое кругом, все постылое. Я поехал с тем, чтобы тебя занять, успокоить, развлечь, дать работу голове, и вот уже четыре месяца, как мы в разъездах, и ты только грустишь и, кажется, ничего больше знать не хочешь.
– Разве ты не знаешь меня? Я всегда такая была.
– Была, это так, но теперь, когда ты свободна идти куда хочешь, делать что хочешь. Скажи, чего недостает тебе?
– Чего? Я все потеряла. У меня ничего нет. Моя молодость прошла без радости, я истощила себя в ежедневной борьбе с людьми и обстоятельствами, мои силы не вынесли, и люди заклеймили меня насмешкой и презрением, родные отвернулись от меня. Куда я пойду? Кому я нужна? Что начну делать?
– Разве нельзя создать себе дело, заставить любить и уважать себя? Нет, это не то. Тут есть другая, более основательная причина, то, что меня возмущает и чего я не могу объяснить себе. Скажи лучше, что ты любишь… – И он пристально смотрел на нее.
Бледные щеки Анны мгновенно вспыхнули, но через минуту стали еще бледнее.
– Ты молчишь… Ты не хочешь меня опровергнуть!..
Анна в самом деле молчала.
Она сидела, погруженная в какую-то думу, не то занятая мечтой о будущем, не то воспоминанием о прошлом, только мысли ее были далеко, очень далеко.
– Ты любишь, значит, ты надеешься.
– Мне нечего надеяться, – сказала она.
– Ты рассуждаешь так рассудком, но у сердца своя логика. – Он ждал возражения, но его не последовало, напротив: Анна встала и пошла вон, она ушла в свою комнату и затворила за собой дверь.
Прошло несколько дней. Был тихий ясный вечер. Лосницкий и Анна шли по дороге в поле, недалеко от своего дома. Они прогуливались. Анна была в спокойном, созерцательном настроении духа, она все время молчала. Лосницкий тоже казался задумчивым, но он по временам взглядывал на лицо Анны, это чудное лицо, которое было изображением ее души и отражало на себе каждое ее движение. В эту минуту Анна всецело поддалась влиянию окружающей ее природы. Перед ней стоял город, резко выдавался он своим темно-серым грязноватым колоритом на ярком фоне неба; остроконечные главы его церквей далеко бежали вверх и незаметно терялись в блестящем пространстве. Между ними поднималось какое-то огромное полуразрушенное здание. Оно возвышалось над всем окружающим, как хищное тело обезглавленного исполина, выставляя на удивление веков свои грандиозные атлетические формы. Какое-то кудрявое растение украшало его сверху, оно покрывало его обезображенные члены и, далеко протягиваясь гибкими ползучими ветвями, старалось заключить его в нежные объятия. С другой стороны выдавались, нарядные в своем снеге, окрашенные нежными цветами солнечных лучей, невысокие Севенны. Чистый прозрачный воздух юга, с доверчивой любовью обнимая все окружающее, выставлял его особенно рельефно; самых отдаленных предметов он не прятал в таинственном тумане от влюбленного взора человека.
Утомленная наслаждением этого зрелища, Анна остановилась. Она села на землю на краю возвышения, круто прорезанного дорогой, и вся душа ее перешла во взоры… Сердце ее наполнилось чудным спокойствием.
– О чем ты задумалась? – спросил ее вдруг стоящий подле нее Лосницкий.
– Так.
– А я все смотрел на тебя в это время. У тебя бывает иногда странное лицо, когда ты задумываешься, так и теперь оно так быстро и резко менялось… Как жаль, что ты не можешь видеть в эти минуты своего лица! Ты ведь понятия не имеешь о нем. Оно так хорошо! Я вспоминаю теперь суждения людей о твоей красоте. Но что эта красота, о которой они толкуют, перед той, которую знаю я один.
– Пожалуйста, не говори о моем лице, – перебила его Анна.
– Я знал, что ты рассердишься, а все-таки сказал.
– Ну, довольно, пойдем, – сказала А[нна], вставая.
– Тебе, кажется, и то неприятно, что я любуюсь тобой; я тебя понимаю, – сказал с горечью Лос[ницкий].
– Вот выдумал еще, перестань!
– Хорошо. Пойдем. Но куда идти?
– Куда хочешь, – сказала А[нна], и Лос[ницкому] послышалась в ее голосе знакомая нота: не то грусти, не то апатии или того и другого вместе. Забывая себя, он с особенной нежностью взял руку Анны и повел молодую женщину домой. Она следовала за ним почти машинально, но от нее не скрылось его сердечное движение, и в свою очередь сердце Анны наполнилось грустной нежностью. Воспоминание первой любви, воспоминание молодости повеяли на нее и перешли в тихую нежную меланхолию. – Куда все это прошло? – подумала она. И вместо всякого ответа явился ей другой вопрос: неужели все кончено? И затем следовал целый ряд вопросов.
