Аполлинария Суслова полностью

Спасибо Вам, уважаемая и дорогая, за предложение денег; сейчас уже я занял, в будущем, правда, я обращусь к Вам в нужде; и правда, мы кое-что сделаем с Вами над бумагами Фед. Мих., напр[имер], письмами к нему в пору издания «Дн[евника] писателя». Да и вообще Фед. Мих. – это неисчерпанная руда, в коей и потомки наши станут черпать. Спасибо Вам горячее и за доброе чувство к Варе: она не избалована им и слишком, слишком нуждается в ласке. Разве все такие, как Вы? разве она не чувствует, что право оскорбить ее – остается у всякого? и хоть грубые люди – но разве не пользовались, даже иногда не нарочно, и она, бедная, вся дрожит, когда мельком, в разговоре, кто-нибудь упомянет слово «наложница». Это слово (она ужасно неопытна) стало ее кошмаром, гонящимся за нею звуком: и сколько, сколько раз я ее убеждал не думать, что тут она имелась в виду или что они «что-то знают» о ней. Верно, она Вам говорила (я говорил Ник[олаю] Ник[олаевичу] Стр[ахо]ву), что мы все-таки повенчаны, без чего ее старушка-мать не хотела ее отдавать: «мне легче живой лечь в могилу, чем видеть свою дочь потерявшею себя»; и обвенчал ее деверь, брат покойного ее мужа, а теперь старушка ее мать только и дышит нами, обоих нас без памяти любя. И вот, подите же, судьба какая: именно эта встреча и сделала меня религиозным писателем, т. е. пробудила отвращение ко всему светскому и суетному, и обратила мысль к вечным основам жизни и к вечным человеческим чувствам. Дочери Вашей, я думаю, нужно будет поехать к брату: есть опасность, что он запьет; я помню, что когда Суслова от меня уехала – я плакал и месяца два не знал, что делать, куда деваться, куда каждый час времени девать. С женою жизнь так ежесекундно слита, и так глубоко слита, что образуется при разлуке ужасное зияние пустоты, и искание забвения вот на этот час – неминуемо. Отсюда великие нравственные крушения оставляемой стороны: вино, карты, и чаще именно вино, которое не мешало бы думать об оставившем человеке (невестка); но потом являются карты и женщины, и вот идет прахом и имущество. Это ужасно, но за нравственным разорением, за разрушением «уютного крова» идет и хозяйственное разрушение. Непременно около такого человека должна быть помощь, и счастье, когда тут может быть мать, сестра. Прощайте, дорогая (простите, ради Бога, что так Вас называю) – крепко Вас обнимаю и всего, всего лучшего Вам желаю.

Ваш преданный

В. Розанов.

В. В. Розанов – А. Г. Достоевской // Минувшее. Вып. 9. С. 274–276.

13 марта 1898 г.

Глубокоуважаемая Анна Григорьевна

Боюсь, не захворали ли Вы? Боюсь, нет ли горьких известий с юга?

Пишу это письмо Вам, чтобы напомнить о предложении Вашем по истечении 3-й недели Великого поста съездить к Победоносцеву и поговорить о моих детях. Зная Вашу точность и деловитость и что слово Ваше «мимо» не идет, я и не хотел Вам писать, но Варя тревожится, а я ей объясняю, что у Вас самой что-нибудь не ладно. Да хранит Вас Бог. Варя Вам кланяется. Преданный Вам

В. Розанов.

В. В. Розанов – А. Г. Достоевской // Минувшее. Вып. 9. С. 276.

16 марта [18]98

Глубокоуважаемый Василий Васильевич!

Я не писала Вам потому, что, к большому моему горю, не могу сообщить Вам что-либо утешительного по поводу беспокоящего Вас обстоятельства.