Потом переехала к сестре в Цюрих, где та наконец начала учиться, и жила при ней.
Она по-прежнему жаждала ласки и нежности, чтобы забыться и забыть свое одиночество. Но каждый новый любовный эпизод лишь унижал и оскорблял ее.
О дневниковых записях А. П. Сусловой того времени А. С. Долинин писал: «Это исповедь рано вышедшей на дорогу женщины 60-х гг. в поисках идеала свободной и чистой любви, на себе, на своем личном опыте давно уже убедившейся в иллюзорности его, потерявшей было в этих поисках свою душу, теперь с великим трудом, с борениями вновь ее обретающей…»
Исподволь начинали вырисовываться контуры будущего, пути воскрешения.
«Я теперь хлопочу только устроить жизнь свою так, чтоб ни в чем и ни в ком не нуждаться», – решает она.
Все чаще ее посещают уже вполне трезвые мысли о возвращении в Россию. Сначала скептические («Куда я поеду, к кому? к брату, отцу? Я никогда не могу быть свободна так, как мне нужно, и какая цель выносить зависимость?»). Потом все более определенные – жить в губернском городе, иметь свой кружок, открыть школу…
В октябре 1865 года Аполлинария уже была в Петербурге. Ее планы прояснились и установились: начать с малого, сдав экзамен на сельскую учительницу.
После Парижа Петербург страшно разочаровал ее. Ей долго пришлось привыкать к грязным улицам, к пьяным в подворотнях, к разбитым дорогам. И она вновь встретилась в Петербурге с Ф. М. Достоевским и с нескрываемым раздражением отметила это в «Дневнике». Его предложение руки и сердца она сочла нелепостью. Она цитирует его слова, сказанные 2 ноября 1865 года и тогда почти не понятые ею: «…если ты выйдешь замуж, то на третий же день возненавидишь и бросишь мужа… Ты не можешь мне простить, что раз отдалась, и мстишь за это…»
Четыре дня спустя, 6 ноября, она делает свою последнюю запись еще об одной встрече с «Ф. М.», когда они опять «спорили и противоречили друг другу».
Закончился «Дневник»; ушла в прошлое целая полоса жизни, наверное, самая яркая и значительная, хотя тогда она думала об этом иначе.
В начале декабря Аполлинария уехала из Петербурга к матери, в село Иваново под Владимиром. Неизвестно, что она писала Достоевскому в двух своих письмах из Иванова – от 6 и 15 декабря. Они, как и еще десятка три ее писем к Достоевскому, бесследно исчезли.
«Я здесь не скучаю, – сообщала она графине Салиас, – в Петербурге было бы мне хуже, там постоянное раздражение: досада и злость на умных людей…» Интересно, поняла ли графиня Салиас, кого Аполлинария имела в виду?
