Аппендикс полностью

– Да ты что, сруль ты, а не отец мне, прикрываешь ее, вместо того чтобы выставить к ебенематери за дверь, мои друзья жизнь свою невинную за вас угробили, лучше бы это я вместо них, чтобы смотреть теперь, как моя сестра сюда душмана притащит, чести у тебя нет, – и Олег пошел по направлению к креслу.

– Сынок, опять ведь милицией все кончится, – глухо укорил отец, отходя в сторону.

– Ну давайте, покуль менты катят сюда, может, успеем этого чучмечонка вытравить? Зачем же ты, сестричка? Я ведь твою фотографию, твою, а не невесты, с собой возил, ребятам показывал, вот моя сестрица, святая, можно сказать. Красавица наша. Потом ничего, Петьку тебе этого все простили, но эту мерзость, как ты могла?! – Он сделал несколько шагов ей навстречу. Слезы текли по его покрасневшим щекам и крыльям носа.

Все заплясало в Олином мозгу, затукало в висках, и, когда он приблизился вплотную, она оттолкнула его изо всех сил. Олег пошатнулся, вообще-то он уже и так шатался основательно, а потом просто грохнулся грудью и животом на зеленое кресло, которое мгновенно стало превращаться в серо-буро-малиновое.

Отец перевернул Олега на спину, стащил его на пол. Олины босые ноги стояли у красной лужицы. Обработку раны и перевязку они сделали быстро и бесшумно, все-таки Оля была фармацевтом, а отец ребенком войны, и, пока ехала скорая, они вылили на белую кожу захрапевшего Олежка весь оставшийся йод, который у них был. Только в больнице, наслушавшись людей, Оля поняла, какую ошибку совершила, потратив йод на Олега. На следующее утро в аптеках его уже не было. Говорили, что не стали завозить, чтобы не началась паника. Чуть позже приехали геодезисты. Их дозиметры зашкаливали или просто ломались. Паника тогда уже гуляла вовсю, а радиоактивные тучи, ползшие в сторону столицы и раздробленные ей во спасение военными самолетами прямо над их улицами, полями, лесами и реками, уже пролились предательскими дождями.

Оля не помнила, был ли Олег среди своих друзей, которые подкараулили ее вечером у старой липы. После танцев под You’re my hart you’re my soul, Джо Дассена и новую пластинку, где одна итальянка пела про Большую любовь, а Пугачева желала счастья в личной жизни, она пыталась объяснить Петьке, вытирая мокрые щеки о его плечо, что они смогут дружить и втроем. Может быть, Олег уже уехал добровольцем гражданской обороны на станцию, но, когда она снова и снова напарывалась на ржавые лезвия прошлого, хоть и зарекалась больше никогда не забредать мыслями в ту зону, он для нее уже перестал существовать. Ни разу она не могла четко вспомнить тот вечер. Все, кроме заплаканного лица Петьки, шло несфокусированными пятнами, а на вкус было горьковато, как миндаль. Петьку с кляпом во рту привязали смотреть, как каждый из троих стоит за честь родины и чистоту нации внутри когда-то хорошей девочки. Кляп, который оказался Олиными хлопковыми трусами, выпал, но Петька не кричал. Он смотрел слепыми глазами на это бесконечное слияние, его бил озноб и переполнял жар, который перекидывался на парк и разрушенную церковь, поджигая огнем весь этот городок с его резными узорами и с его предателями, с его полицаями, с уморенными жидами, с неразгаданными тайнами, с холодным презрением староверов и вонью сортиров.

Через неопределенное время Олег неизвестно почему умер, посмертно о нем упомянули как о герое, мать кричала днем и ночью, но Оле это было почти все равно, как и все остальное, включая ее растущий, а потом опроставшийся живот. Уже было лето, а она так и не написала Алику, а когда он приехал, это было уже ни к чему. Она просто безучастно лежала на кровати или сидела с бабушкой у крыльца. Только спустя время она вспомнила о своем любимом, но теперь он был так далеко, что она уверилась, хотя еще не успела выйти за него замуж, в своем вдовстве.

В родилке стрекотали и молочно светились счастливые матери, хотя попадались такие, что и не очень, в этом году, говорили, народилось много уродов. А Олиного урода, который внезапно умер внутри нее, ей даже не показали.