Дрожала тарелка с двумя отрезанными грудями в руках святой девственницы, текли алые слезы из пустых глазниц другой, а голубые ее глаза на блюдце расширились от обиды и ужаса. Другой мученик с ободранной кожей внимал расстроенному органу святой Сесилии, которая, начиная с ошибки прочтения антифона, так успешно стала покровительствовать музыке. Женоподобный, привязанный к дереву невозмутимый эфеб Себастьян, чье кровоточащее идеальное тело было подобно спине ежа из-за выпущенных в него стрел, был пронзен еще одной, стрелой Олиной грубости. Он же, уже в своем редком образе бородатого мужа, печально качал седой головой. Как до того Аполлон, Себастьян веками спасал города от чумы. Вот тебе и благодарность! Исступление, страсть, жертвенность, мистицизм, по общепринятому мнению, сегодня были нелепы. Кое-кто все еще дорожил этим ради превращения в турпродукт: устроить в провинции организованный праздник самобичевания, продать ампулки с жидкостью, воспроизводящей кровь какого-нибудь святого, что в далеком монастыре стойко продолжала бурлить в день его мученичества, наштамповать фигурки со сценами экстаза, пройтись за процессией выноса святых мощей или статуи святого… Но спрос на все это был слишком локальный и сезонный.
Ощущали ли пресыщенные, что где-то в степях, за горами да пустынями уже готовились новые очистительные костры? Ворота в городах благоденствия были как будто лениво и добродушно распахнуты, и люди, считавшие себя новыми, замышляли пройти в них с вознесенными хоругвями порядка в одно из полнолуний ради священной кары, не догадываясь, что входы эти – лишь отражения, а настоящие давно заросли непроходимым колючим кустарником и тот, кто сумеет их все же однажды обнаружить, уже по дороге будет приобщен к очередному витку суесвятства и сомнений.
– Теперь живые будут совершать чудеса. Слышите? И они не будут отрекаться от жизни, понятно? Они даже не будут святыми, вот что!
– Шшш, госпожа, в святом месте не разговаривают, а молятся, – накинулся на Олю проходивший дьякон.
– Святой Филипп благословлял шум жизни, – огрызнулась Оля, – постыдились бы шикать.
Мученики молчали. Они знали Олю чуть ли не лучше ее самой и уже не первый раз беседовали с ней. Ее сегодняшние слова были просто еще одним искушением в их жизни, еще одной пыткой, и они тесней приблизились к Святой Домитилле.
У Оратория стояла кучка народу. «Появился, появился!» – замахал руками священник в францисканском плаще, показываясь из дверей. Вырезанная из жесткого картона, в конторских перчатках, чуть выше человеческого роста возвышалась фотография отца Пио. «Слава Тебе, Господи, – рухнула на колени грузная женщина. – Чуете, чуете аромат фиалок? Падре Пио здесь, он с нами, благодарю тебя, святой отец, мои молитвы были услышаны тобой, мой сыночек нашелся!» Народ перекрестился и помог даме встать с колен. Шепотом, вполголоса люди рассказывали о пропаже альпиниста и обнаружении его с помощью молитв и бдений. Говорили, что сам падре Пио явился держать ему веревку и поддерживать огонь, по которому его и нашли вертолетчики.
Да, явно это было какое-то теологическое воскресенье, и я попробовала к нему пристроиться, надеясь, что мои мысли о Вале и Лавинии под влиянием соседей смогут обрести формы молитвы.
Диего ждал меня в баре, держатели которого были левыми музыкантами. Пока он с ними болтал, я оставила Олю сторожить у квартиры, а сама на всякий случай, оглядываясь и прислушиваясь, добралась до выхода на крышу. Ничего подозрительного. Только на шестом этаже из дверей выходил какой-то плотно сбитый, короткошеий, с косым затылком и когда-то явно сломанным носом мужик.
«О, наконец-то, – укоризненно покачал он головой. – Я уже не знал, что делать, – распахнул он дверь, настойчиво приглашая меня внутрь. Я недоуменно молчала. – Да давай, давай, заходи», – подтолкнул он меня. В этот момент Оля, услышав звуки, взбежала наверх.
«Ну здрасте, красавица», – взглянул он на нее хмуро, и только теперь я вспомнила: Рокко! Вечернее похождение Лавинии после концерта памяти Пазолини, бар на Яникульском холме, Гарибальди, пони, детские аттракционы, бюсты героев-гарибальдийцев, молочная белизна презервативов в траве за секунду промелькнули передо мной, хотя картина, которая нам открылась, была, хотя бы по градусам своего безумия, и повыше того холма.
Комната была заполнена до отказа никак не связанными между собой жалкими предметами. Толкались столики, тумбочки, табуретки, кресла. На кровати рядом с импровизированным алтарем, в котором стояли цветная, поблекшая фотография нарядной пожилой женщины и увядшие розы, кто-то лежал, но вместо лица был виден лишь острый кадык. С ближней точки открылась запрокинутая голова с открытым ртом. Черные волосы были всклокочены, тело разместилось как-то неестественно, как бывает на картинах римских маньеристов. Голые ноги спиралью окручивала несвежая простыня, руки были вдеты в рукава красного халата, и его полы распластались в два багровых крыла. Сероватого цвета кисть руки безжизненно свисала.
– Билась шибко, я ее немного связал, – объяснил Рокко.
