Я пожал плечами и откусил грушу. Она была хороша: довольно сильно хрустящая для груши и немного кисловатая. Ее зернистая мякоть распространилась по всему моему рту: я представил колеблемые ветром листья, зеленые листья бука.
– Она не причинит мне никакого вреда, – сказал я. – У меня тоже проблема с желчью, если хочешь знать. Но с желтой.
– А-а… Тогда ты или убийца, или влюблен, – рассудил Проктор.
Возможно, у меня просто воображение разыгралось, но он казался почти разумным. Потом он вскочил на ноги своим обычным манером, словно марионетка, вздернутая ребенком, и поковылял за метлой, которую снова начал возить по двору, бормоча о Перудже.
Я пошел поговорить с монахом, отвечающим за приют, и он сказал мне, что заведение слишком мало и бедно, чтобы позволить себе больницу или какого-либо врача, а тем, кто заболевал под их кровом, они могли предложить доброту, и больше ничего. Я спросил, не возражает ли он, если я буду лечить Проктора, и брат пожал плечами.
– Но разве вы не ужасно молоды для врача? – полюбопытствовал он.
Я заявил, что я диететик, но он и понятия не имел, что это может значить. Тогда мы условились, что я буду платить за еду Проктора, но чтобы ее отбирали и готовили согласно моему желанию. Позже в тот день, в перерыве между кардинальскими трапезами, я составил список блюд на неделю:
И так далее. Я написал указания, как готовить оксимель: довести до кипения две части меда с одной частью яблочного уксуса, – и настоятельно просил, чтобы нашему пациенту не давали никакого другого хлеба, кроме самого белого. Записку я отослал в приют.
Последующие несколько дней получились очень напряженными – кардинал Гонзага готовился к отъезду из Рима, – и я не возвращался в приют до конца недели. Я вручил хозяину бумагу с составленной мною строжайшей диетой, которой ему следовало придерживаться по дороге, а потом обнял маэстро.
– Чем ты собираешься заниматься? – спросил он.
Его глаза, острые и внимательные, как всегда, пронзали меня, словно зубья вилки.
– Пока его высокопреосвященство в отъезде? Предполагал совершить паломничество.
– Очень мудро.
– Вы одобряете? Я думал об Ассизи, – добавил я, обман облекал мой язык, словно прогорклое масло.
– Святой Франциск… Странный святой для сына мясника, – хохотнул Зохан. – Делай как пожелаешь. Но не пренебрегай своими изысканиями.
– Врачебными, вы имеете в виду?
– Ты не будешь врачом вечно, – сказал он, снова сдирая с меня кожу взглядом. – Но ты, Нино, всегда будешь поваром. Ты хорошо справился, даже лучше, чем я ожидал. Мой маленький спор с Фортуной не проигран. Ты наконец-то твердо стоишь на собственных ногах, Плясунья. Иди в свое паломничество. Изучай что хочешь. Когда я вернусь, сможешь показать мне, чему научился.
Я хотел снова обнять его, но Зохан протянул руку и положил ее мне на макушку. Он долго держал ее там, и я почувствовал, как подступают слезы. Внезапная волна любви захлестнула меня. Маэстро наконец позволил мне обхватить его приземистое, широкое, крепкое тело, неловко отвечая на объятие.
– Ладно, ладно… – пробормотал он.
Потом коротко кивнул, сунул сверток с ножами под мышку и засеменил прочь, затерявшись в суете свиты его высокопреосвященства.
Тем вечером я сел и написал отказ от должности, а на следующий день отправился повидать Проктора. Я прихватил с собой несколько кексов, испеченных из белой муки и большого количества меда. Проктор сидел во дворике, наблюдая за муравьями. К моему восторгу, он определенно набирал вес, а монахи брили его, как я просил.
– С тобой все хорошо? – спросил я, усаживаясь рядом с ним на ступеньку.
– А-а, Блюститель Ветров. Я рассказываю моим друзьям-муравьям о нашем доме. Правда ли, что это приятная тюрьма? Муравьи говорят, что не видят никаких стен, только огромную пустыню и бескрайнее небо. Очень правдоподобно.
– Рад это слышать.
Медовые кексы чуть помялись, но Проктор взял один большим и средним пальцем и уставился на капельки патоки. Он подождал, когда капля упадет и муравьи ее найдут. А потом стал есть.
– Мед обладает свойством жара и сухости, – пояснил я. – Съешь еще. Как тебе твоя диета?
– Подходит, спасибо, – с набитым ртом ответствовал Проктор.
– Когда доешь это, я дам тебе лекарство.
– Лекарство? А зачем оно мне?
– Нам всем нужно лекарство, – быстро ответил я. – Если бы это было неправдой, то не было бы нужды в диететиках.
– Ты же пришел не нюхать мой зад, правда? – подозрительно осведомился Проктор.
– Боже упаси! Нет, это просто слабительное. Самое обычное.
Я вытащил склянку, которую купил у аптекаря, порекомендованного мне Помпонио Лето. Я наконец рассказал ему о Прокторе и моем желании вылечить его и был рад услышать, что он согласен с моим диагнозом расстройства черной желчи.
