– Что? Да, да. Очень хорошо. – У него оказался удивительно сильный генуэзский акцент, а его брыли и подбородок будто еще больше обвисли, чем в начале трапезы. – Но ты отошлешь своих людей… – Он уставил палец вверх поразительно образным жестом, учитывая, кто это говорил.
– Очень хорошо, ваше святейшество. А я вам потребуюсь?
– Нет! – рявкнул он. – Можешь подождать нас наверху.
Я позвал стражников и велел сбросить веревочные лестницы, которые они принесли с собой. Мы, слуги, поднимались и спускались по этим узким неустойчивым конструкциям, но для гостей я их счел неподобающими. Капитан стражи спустился, и мои работники в масках полезли, один за другим, наверх, к бледному просвету луны в потолке. Я уже собирался присоединиться к ним, когда вспомнил про жаровни. Их нельзя было оставить гореть, потому что рядом лежали сухие как порох деревянные балки, а кроме того, мне внезапно остро потребовалось опорожнить кишки.
Папа и его гости стояли тесным кружком спинами ко мне. Подумав, что они ждут, когда капитан стражи вызовет корзину, чтобы поднять их, я проскользнул мимо, убедился, что жаровни более-менее остыли, и бросился искать местечко, где присесть. В комнате было три выхода, каждый вел куда-то в полную темноту, но света от свечей, расставленных мной вокруг кухонного пространства, было достаточно, чтобы отбрасывать слабый отблеск на покрытые фресками колонны ближайшего проема. Я заглянул туда: ничего, кроме впечатления обширной пустоты, поднимающейся вокруг меня. Я вошел, осторожно ступая, чтобы не запнуться, если попадутся упавшие плиты или балки, и когда отошел достаточно далеко, полностью погрузившись в тишину и ночь, стянул исподнее и присел.
Слава Богу, что напряжение этого вечера, страх и беготня иссушили мои кишки. Было ощущение, что нужно облегчиться, но облегчения не наступило. Так что я сидел молча, тужась без всякого результата. Ничего не выходило: ни дерьма, ни даже звука заднего ветра. И пока я так сидел, в соседнем зале раздались голоса. Папа стоял рядом с жаровнями, идеально очерченный рамкой маленького прямоугольника оранжевого света. Потом появился молодой флорентиец, потом Бартоло Барони, архиепископ и, наконец, племянник Папы и солдат.
– Джироламо, я понимаю, – нетерпеливо сказал Папа племяннику. – Ни один человек в мире не желает уладить это дело больше, чем я. Но такие вещи нельзя поощрять.
– Мы не намерены проливать кровь, – сказал племянник. – Но если нужно…
– Джироламо, я не позволю этого! – Голос Папы отражался и отдавался эхом от стен.
Я встал на четвереньки, едва дыша, не осмеливаясь даже натянуть белье.
– Ваше святейшество, будет практически невозможно повлиять на результат без смерти по самой меньшей мере Лоренцо и его брата.
Это вмешался солдат. Он говорил терпеливо, и взвешенно, и немного неодобрительно, хотя я не мог понять, что́ он осуждал: тему или публику.
– Дядя, это может оказаться неизбежным, – сказал Джироламо.
– Бога ради, племянник! Ты что, свой разум погулять отпустил? Мы же часто обсуждали, как удачно будет, если что-то – революция, скажем, или счастливая случайность – сумеет избавить Флоренцию от этого негодяя Лоренцо. Без семьи Медичи Республика станет нашим другом…
– Конечно, конечно, – ровно вмешался архиепископ. – Мы всё контролируем, ваше святейшество. Ничего не случится, если вы этого не пожелаете.
– Сальвиати! – Папа испустил вздох: он явно был здорово пьян. – Не пойми меня неправильно. Результаты описанного мной очень нас порадуют. Но я не буду – не могу – поощрять лишение жизни кого бы то ни было.
– Тогда мы здесь закончили, – произнес солдат Монтесекко с явственным облегчением.
– Вы должны нам доверять, ваше святейшество! – Молодой флорентиец, переминавшийся с ноги на ногу, стиснул руки в мольбе.
Однако было ясно, что он в бешенстве. Бартоло Барони сильно ткнул его под ребра.
– Пацци, его святейшество устал, – твердо сказал он. – Мы должны поблагодарить его за… занимательный вечер. Не надо больше этого. Я прибыл из-за сына и определенных интересов, которые мы разделяем с архиепископом. Но Лоренцо де Медичи – человек разумный. Я уверен, у его святейшества должны быть более мягкие методы убеждения, чем это… это…
– Ваша гуманность делает вам честь, сын мой, – сказал Папа. – Но хотел бы я, чтобы остальные здесь разделяли вашу терпеливость.
– Мы можем хотя бы еще раз поговорить? – спросил Джироламо, обменявшись взглядами с Пацци.
Пацци! Конечно же, я видел этого человека раньше. Господи, да если это Франческо Пацци, а парень подходил по возрасту, то я не однажды играл против него в кальчо.
– Мессер Бартоло прав, – сказал Пацци. – Мы не можем поощрять смерть, чьей бы она ни была. Я уверен, собственные пороки Лоренцо вскоре доведут его до беды. А тогда мы будем готовы.
– В этом есть здравое зерно, молодой человек, – сказал Папа. – Теперь нам пора по кроватям. Я уже слишком стар, чтобы спать в пещере.
