В мастерской оказалось около двенадцати человек. Было трудно точно разглядеть в трепещущем свете свечей, но некоторых я узнал: приличный художник по имени Антониаццо, Марко, ученик Мелоццо, и один из друзей Помпонио Лето, врач по имени Леонарди, – все они собрались вокруг обычного деревянного стола, а на столе лежал труп. Как ни странно, он будто заполнял собой пространство, он был больше и реальнее, чем полувидимые картины, статуи… Даже просто сам факт: мертвый человек. Смерть: единственная несомненная и неизбежная вещь в жизни… и все прочие очевидные утверждения, что вид трупа всегда словно ворошит воспоминания. Беда в том, что все это правда. Голый мужчина – он был не слишком высок, по возрасту подбирался к тридцати, с жидкими светлыми кудрями и редкими желтоватыми волосами на груди и в паху – сделался центром всего в мастерской силой только лишь того, что был мертв. Я чувствовал, как кто-то кривится рядом со мной, и понимал чувства этого человека. На столе все-таки лежала не корова – рядом с набором ножей, зондов и пил. Это был практически я сам. Я поблагодарил Богоматерь за то, что удосужился утром подлечиться каннабисом: хорошая доза, смытая в желудок aqua vitae[32] с большой щепотью мускатного ореха.
По другую сторону стола я увидел маэстро Мелоццо и помахал ему. Но жест показался мне настолько неуместно чрезмерным, что я тут же опустил руку.
– Маэстро, – позвал я громким шепотом, словно находился в церкви, – вы как?
Мелоццо перегнулся через труп ко мне. Странное освещение сделало его похожим на ожившее резное надгробие, потому что рассекло его длинное лицо, большой кривой нос и лысый куполообразный лоб на белую и черную половину.
– Счастлив вас видеть, стольник. Надеюсь, у вас пустой желудок.
– Моя семья – мясники, – не раздумывая, ответил я. – Так что мой желудок достаточно крепок.
– Мясники? Ну-ну. – (Ходили слухи, что семья самого Мелоццо была богата и не одобряла его карьеру.) – Значит, у вас уже имеется некоторое представление о том, что происходит под кожей. Нет большой разницы, говорите ли вы о человеке или… об осле. Мышцы, сухожилия, кости.
– Да. Каркас из костей, остальное вылеплено из… ну, как видит это мясник, из мяса. Хотя есть люди, которые назовут это кощунством.
– Его святейшество не верит, что Господь одобряет невежество, и я тоже. А вы? – спросил Мелоццо.
– Нет, – сказал я. – Я не одобряю. Знание ведет нас к Богу, а не от Него.
– Именно. Итак, это Антонио Бенивьени. – Художник указал на человека примерно тридцати лет, с широко поставленными дружелюбными глазами. – Флорентиец, как и вы. Известный хирург. Он будет мне помогать. А теперь начинаем.
Антонио Бенивьени взял узкий, слегка изогнутый нож и сделал длинный разрез вдоль руки мертвеца. Крови не было. Вместе со всеми я вытянул вперед шею, чтобы лучше видеть, и уставился на то, как Бенивьени отогнул кожу, открывая темное красное мясо, пересеченное белыми сухожилиями и подушками желтого жира. Мелоццо начал расплетать жгут мускулов, а Бенивьени называл их: flexor carpi radialis, palmaris longus, flexor carpi ulnaris, pronator teres…[33] Моя память вернулась в тот день, давным-давно, когда я смотрел, как мой отец разделывает свиную ногу, отделяя темное от светлого, мягкое от плотного. «Вот это делает это, – демонстрировали двое мужчин ножом и указкой. – А вот это – то». Кости кисти, цветом похожие на пахту, раскладывали веером на крышке стола, словно знак смиренной капитуляции. Кожу оттягивали дальше, выставляя на всеобщее обозрение секреты плеча, потом шеи, потом груди. Кто-то шумно развернулся и исчез в тенях.
Двое ведущих перекатили труп на живот и продолжили работу. Большой веер трапециевидной мышцы, а под ней rhomboideus major и minor[34]. Смотрите, как splenius capitis[35] удерживает голову! Взгляните на протяженность latissimus dorsi[36]. Вниз, к бедру, движется Бенивьени с ножом, к мясу, которое я узнаю. В конце концов, разница между животным и человеком, между мясником и хирургом невелика. Потом тело перекатывают обратно, влажное, только наполовину человеческое: будто некий гротескный венецианский образ, труп облачен в восковую кожу с правой стороны и ободранное, растерзанное мясо с левой. А в центре всего этого – лицо мертвеца, никак не изменившееся. Неужели я ожидал, что оно будет дергаться? Или, может, что он сядет и завоет на нас, негодуя из-за своего осквернения? Но это была смерть, и даже когда Мелоццо разрезал восковой торс и оттянул широкие складки кожи и мышц, чтобы показать поблескивающие органы и бледные мотки кишок, мертвец продолжал переносить свое расчленение молча.
