Я не убрал руку с меча, но остановился. И заставил себя посмотреть. Марко был совершенно неподвижен, только грудь вздымалась и опадала. Он свернулся клубком, спрятав лицо под руками. Вчера он оделся в лучшие одежды, чтобы идти в люди и убивать, но теперь они были изорваны почти в клочья и заляпаны кровью и грязью из канавы. Одна нога была босая и голая до колена – сплошной синяк и следы ударов. Его руки, тоже в кровоподтеках, оказались перевязаны, но теперь повязки промокли от крови.
– Что он здесь делает? – прошипел я. – Что это значит?
– Ты мне все еще доверяешь?
– Да. – Я убрал руку с меча.
– Он пришел сюда вчера ночью, чтобы найти меня, полагаю. Господь в Своем милосердии знает, а я нет. Мать аббатиса впустила его.
– Почему?
– По долгу. Такой у нее обет – не отказывать нуждающимся. Я думаю, он пришел поговорить со мной, но сказать ничего не мог. Мы спрятали его здесь. Он ужасно избит и изранен.
– Он пытался убить мессера Лоренцо!
– А теперь сам умирает.
Она замолчала, и мы оба стояли, глядя на человека на полу. В келье слышались какие-то тихие звуки, и я вдруг понял, что это воздух хрипло, с трудом входит в грудь Марко и выходит. Тессина присела на корточки рядом с ним, очень мягко убрала руку с лица. Он в ужасе уставился на нее, потом на меня и вжался в угол еще глубже, сидя в луже крови, частью запекшейся, частью свежей. Порывшись в своей сумке, Тессина достала тряпку и закупоренную флягу. Открыла ее, налила на тряпку воды и стала вытирать лицо Марко. Он бессильно пытался оттолкнуть ее, что-то бормоча. Тессина наклонилась ближе.
– Еда… – хрипло выдавил он.
Но усилие было слишком большое. Ноги выскользнули из-под него, он съехал по стене и растянулся в луже собственной крови.
– Марко! Марко, послушай меня! Я вернусь с едой. Через минуту. – Тессина вскочила и прошептала мне на ухо: – Нино, останься с ним. Мне нужно позвать мать аббатису. Он вот-вот умрет.
Она схватила меня за руки и на миг прижала их к своему лицу. Потом исчезла.
Я стоял в дверях, ощущая тяжесть меча на поясе, вспоминая… Марко заерзал, попытался поднять голову… Она упала обратно на камень. Какой же он маленький. Какой одинокий. Я обнаружил, что встаю на колени рядом с ним, возле сломанной кровати. Марко кривился от боли, его грубое лицо почти не походило на человеческое. Потом застонал. Я неохотно взял его за руку. Его пальцы напряглись, и он слабо сжал мою ладонь.
– Все хорошо, – пробормотал я. – Все хорошо.
За моей спиной послышался звук, и, обернувшись, я увидел Тессину, одну. Она держала чашу и что-то завернутое в чистую белую салфетку.
– Я не смогла найти мать аббатису. И взяла это. – Она показала кубок, в котором плескалось красное вино. – Просфора. Осталась со вчера. Месса была прервана… этим…
– Тессина, – сказал я, – нам самим же нельзя этого делать? Нужен священник.
– Вряд ли она даже освящена, – неуверенно шепнула Тессина. – Но даже если он только подумает – правда?
– Возможно. Тогда лучше ты это сделай.
Она встала на колени, потянулась за кубком, отдернула руку:
– Я не могу. Думала, смогу, но нет.
Я все еще держал руку Марко, но она уже едва сжимала мою, и пульс у основания большого пальца сделался совсем слабым.
– Давай я.
Было странно касаться просфоры чем-то, кроме губ. Я взял молочно-белый диск и отломил маленький кусочек. Губы Марко были чуть приоткрыты. Я обмакнул хлеб в вино и сунул ему между зубов. Его веки затрепетали, глаза открылись, метнулись из стороны в сторону и остановились на мне.
– Ешь, Марко, – прошептал я. – Оно хорошее. Просто маленький кусочек.
Он попытался прожевать. Я сложил ладонь чашечкой, приподнял и влил тонкую струйку вина ему в рот. Он проглотил, уставился на мое лицо. «Какой у этого вкус? – подумал я. – Каков вкус для умирающего? Еда это или что-то, что уносит тебя за собой?»
– Тело Христово, – тихо сказал я.
Он облизнул губы, по-прежнему глядя на меня, и вдруг улыбнулся. Его веки начали дрожать.
– Да хранит тебя Господь и да ведет Своим путем в жизнь вечную, – прошептал я ему на ухо.
– Нино, он умер, – сказала Тессина.
Я открыл глаза. Лицо Марко наконец-то лишилось некоторой доли злобы. Я перекрестился и вытер каплю вина с его подбородка.
– Пожалуйста, пойдем теперь со мной, – сказал я Тессине.
– Я теперь могу. О Господи! – Она уткнулась в рукав, и ее плечи затряслись. – Боже! Теперь я могу…
Мы перелезли через стену. Я показал Тессине, куда ставить ноги, как старое фиговое дерево превращается в изогнутую лестницу. Я спрыгнул в темный зловонный переулок и опустил наземь ее. Потом мы побежали, рука в руке, за угол, мимо ступеньки, на которой всегда сидела старая карга, теперь опустевшей, и еще раз за угол.
