Неделю спустя я спрыгнул в монастырский сад и не услышал ничего, кроме дрозда, кормящегося под кустами розмарина. Я дошел до хижины отшельницы, предполагая найти там Тессину, ожидающую меня, но хижина была пуста. Я сел на шаткую кровать и принялся ждать. Прозвенел монастырский колокол, доказывая, что я пришел рано, и я усмехнулся про себя: «Ну и кто опаздывает на этот раз?» Но минуты утекали, и после того, как они сложились в полчаса, я решил, что Тессина, видимо, не придет сегодня в монастырь. «Могла бы и предупредить меня». Но как? У нее нет возможности передать мне даже слово, понял я. Каждую минуту прошедшей недели я думал о Тессине хотя бы раз. Черт! Теперь придется тащиться обратно через всю Флоренцию, но я увижу ее на следующей неделе.
Зохан протопал на кухню и застал меня за уборкой рабочего места.
– Плясунья!
Кто-то начал хихикать. Вся кухня наблюдала за мной: розовые, облитые по́том лица были выжидающими, голодными, как у зрителей на медвежьей травле, перед тем как спустят собак. Зохан три раза стукнул ложкой по краю огромного стола. Ближайшие к нему работники отошли бочком. Повелительным взмахом ложки маэстро подозвал меня. Я откашлялся и подошел.
– Тебя зовут, – сообщил Зохан.
Ложка парила перед моим лицом. Маэстро прищурился, потом сунул ложку под мышку.
– Зовет мессер Лоренцо.
– Зачем? – спросил я, пытаясь говорить обычным тоном, хотя мое горло казалось мне ржавой трубой.
– Никаких вопросов. Иди за мной. Остальные могут вернуться к работе.
Зохан сверкнул глазами на прочих поваров, и все испуганно сжались и отворотились. Маэстро развернулся и вышел, а я поспешил за ним, стараясь не встретиться ни с кем взглядом.
– Что я такого натворил? – спросил я, как только мы оказались в коридоре.
Впервые за много лет я чувствовал, что вот-вот расплачусь.
– Натворил? А как по-твоему, что ты натворил?
Я полагал, что действую осторожно. Я старался следовать приказам маэстро и вкладывал достаточно собственной души в блюда, но неужели я перестарался? Недостарался? Ужасающие картины рисовались сами собой: епископ, выблевывающий собственные кишки под обеденным столом, Содерини, подавившийся рыбной костью.
– Я не знаю, маэстро! – выпалил я, ломая влажные пальцы.
– Ты, засранец, поиграл с моим рецептом каплуна, так?
Зохан не замедлил шага, но в тусклом свете лампы его лицо стало похоже на кошмарный хирургический инструмент: какую-нибудь штуковину для разбивания костей или для отрезания зараженных гангреной частей.
– Я… да. Простите, маэстро.
– Ты убрал сахар.
– Мне показалось, там не нужно сахара. Не стоило мне выделываться.
– А черемуха: она откуда взялась?
– Я подумал, что… – В поисках слов я облизнул губы, воскрешая в памяти ощущение щиплющего рот черемухового сока. – Я подумал, что терпкость может стать приятной оболочкой для мяса, после того как я натер его салом с корицей…
– Сало и корица! Сало и чертова корица! Кто тебя научил так делать, а?
– Никто. Я иногда так готовлю. Такое простое блюдо, маэстро: всего пара каплунов! Я не думал, что они причинят какой-то вред.
Зохан зафыркал. У меня внутри все перевернулось, однако в этом звуке слышалась теплота. Поразительно, но маэстро, кажется, растерял всю злость.
– Не причинит вреда, ты говоришь? Это зависит от того, что ты называешь вредом, Плясунья. Если мессер Лоренцо облизывает губы и пальцы после того, как обглодал последнюю косточку твоего каплуна, я бы сказал, что в этом нет вреда. – Он хохотнул коротким резким лаем. – Сказать тебе, что я готовил для тебя, милый Плясунья? – (Я неохотно кивнул.) – Хорошо. Ничего. Я не готовил для тебя ничего. Я ожидал, что ты испачкаешь исподнее и сбежишь – или сдашься. Сам себя закопаешь в луке. А тем временем мессер Лоренцо забывает о своем последнем увлечении, так? Он забывает, а я потихоньку от тебя избавляюсь. Ты возвращаешься к своему дяде с парочкой отличных баек, а я возвращаюсь к работе. С тех пор как ты появился, мою кухню трясет, будто телегу со сломанной спицей. Мои мальчики все как один стараются донести на тебя или воткнуть тебе в спину нож.
– Это правда, – признал я.
– Ага, не особенно удивлен, а?
– Я знаю, что они меня ненавидят.
– Опять нос задираешь. Они ненавидят
– С чего бы кому-то меня бояться?
– Ты тупой, Плясунья? Они боятся тебя, потому что ты свалился на них, словно сам архангел, – ты прямиком попадаешь на хорошую работу, а при этом тебе до сих пор мамаша зад подтирает.
– Моя мать…
