Тессина поймала мои руки и крепко зажала между своими ладонями. Потом она бросилась меня целовать. Ее спина изогнулась, когда моя ладонь проскользнула по бороздке ее позвоночника, плывя над жаром кожи. Во рту у меня стоял вкус шафрана. Полетели золотые мотыльки.
– О Господи! – простонал я, когда она тихонько отодвинулась от меня. – Тессина… Я пытался забыть тебя. Но разве это возможно?
– Я тоже пыталась забыть о тебе. Я заставила себя. Я не могла прийти опять в сад, потому что… потому что… – (Мы оба говорили хриплым рваным шепотом, полуобернувшись к двери.) – Лучше бы я никогда не рождалась. Потому что теперь я больше никого никогда не полюблю. Я никогда не полюблю Бартоло Барони. – Она издала рыдание, сухой, страшный вздох отчаяния. – Dio mio… Я не перенесу этого.
– Тессина, я всегда любил тебя… – Я чувствовал, как слезы текут по моему лицу. – Я должен был сказать тебе раньше.
– Ты не понимаешь. Бартоло возвращается.
– Он уедет опять. Он все время возвращается во Фландрию.
– Не в этот раз. Мой дядя… – Она отпустила меня, и ее руки взлетели к губам.
– Что с твоим дядей?
– Он сказал Бартоло, – прошептала она сквозь пальцы.
– Я не понимаю.
– Дядя написал Бартоло во Фландрию и рассказал ему… – Она схватила мою руку и грубо прижала к своей груди. В ее прикосновении совсем не было нежности. – Вот! Что они выросли! Что я готова стать его женой! Бартоло уже в Генуе. Он будет здесь… даже не через неделю, и он велел готовиться к свадьбе. Он даже заказал эту картину.
Тессина отпустила мою руку и уткнулась мне в шею.
– Но как же мы с тобой? – выпалил я. – Я сделаю все, что ты захочешь. Я даже в монастырь уйду. Я уеду из Флоренции. Но не выходи замуж за Барони!
– У меня нет выбора. Это решает фортуна… или, может быть, мир – тюрьма. Вот это сейчас не реально, не может быть реальным – и никогда не было. Прости меня.
Я поцеловал ее руки, но она отдернула их.
– Я должна идти. И мы больше не сможем увидеться. Ты же знаешь это, правда?
Я притянул ее к себе, не заботясь, что нас могут увидеть, и поцеловал в губы. Я знал, что никогда не запомню ее вкуса: слишком сложный, слишком драгоценный. Но все же попытался уловить его: шафран, соль, вишни… нет, это было прошлое. Настоящее: где оно? Куда делась радость? Где весь наш восторг? Он уходил, уже исчез, и Тессина ускользала из моих объятий.
Она опустила голову и прошла мимо меня, прижимая к лицу надушенный платок, чтобы скрыть слезы. Я услышал, как она воркует над теткой на площадке, и теткин невыразительный брюзгливый голос, бранящий ее, Обезьяну, меня, уборную, все на свете. Все, что я до сих пор хотел сказать, засохло и застряло у меня в горле: «Я стану знаменитым поваром – поваром самого Папы Римского! Самым известным в Италии. И тогда мы сможем пожениться. Стань монахиней, Тессина, уйди в монастырь и жди меня в саду. Я приду и спасу тебя, как Филиппо спас свою Лукрецию».
Пришел Обезьяна и встал рядом. Прищурился, оценивая мой эскиз.
– Что ж, это очень даже хорошо подойдет, – сказал он.
– Тогда заплати мне.
– Ладно, ладно. – Он неохотно пошарил в своей котте и вытащил несколько монеток.
Я не потрудился их пересчитать, просто сунул в штаны.
– Я ухожу.
Я выбрел на свет, грязно-розовый, как рыбьи жабры, унося на себе вонь нужника, словно плащ. Шел быстро, повесив голову, и, когда сталкивался плечами с прохожими, не чувствовал совершенно ничего.
Это случилось через два дня после Успения Девы Марии. Я забежал домой вздремнуть между обеденной и вечерней сменами и обнаружил очень бледного человека, ожидающего меня в гостиной отцовского дома. Преждевременно поседевшие волосы, бледная кожа, оттененная темной щетиной, бледные глаза – все это делалось еще более бесцветным в сочетании с темно-бордовым дублетом и облегающими штанами.
– Я полагаю, это вы Нино ди Никколайо Латини? – спросил он довольно официально. Я кивнул. – Тогда я попал в нужный дом.
Почудилось ли мне крошечное презрительное раздувание носа, прищур глаз?
– Мое имя Раффаэлло Дитиери. – Он сделал паузу для пущего эффекта.
Его имя и правда произвело на меня впечатление: не самое приятное.
– Дворецкий мессера Бартоло, – произнес я, сразу насторожившись и напружинившись, как кошка, и стараясь не показывать этого. – Я… Добро пожаловать в палаццо Латини.
– У вашего отца ведь
– «Латини и сын», – ответствовал я. – Лучшие мясники во Флоренции. И разумеется, мой отец – консул своей гильдии.
– Хм… Гильдия мясников, – протянул дворецкий.
Он все это, конечно же, знал. Кроме того, он, совершенно очевидно, пришел сюда увидеться со мной, а не со стариком. У меня не получалось вообразить, как это может означать что-либо, кроме опасности, отчего следующие слова оказались еще бо́льшим сюрпризом.
– Мессер Бартоло устраивает пир, чтобы отметить свое обручение с донной Тессиной Альбицци. Он попросил меня узнать, не окажете ли вы честь приготовить еду.
– Я? – Это было все, что мне удалось выдавить. Шумно откашлявшись, я попытался снова: – Я?
