Секундой позже, прижав ладошку к губам, она уставилась на себя в зеркале. Что на меня нашло?
– Как тебя зовут? – шепнула я.
Она отняла руку от губ и тоже прошептала:
– А кто ты?
– Я – сон, я – сказка. Как тебя зовут?
Голосок ее дрогнул от ужаса:
– Кто ты?
Дверь одной из кабинок распахнулась, и оттуда вышла хихикающая девица.
– Что с тобой, Камилла? Сама с собой разговариваешь?
Камилла пошатнулась и расхохоталась, это был хрустальный смех, звонкий и переливчатый. Хубертссону понравится.
– Я так странно себя чувствую. Словно в моем теле есть кто-то еще…
Другая девушка хихикнула:
– За этим у тебя дело не станет… Судя по всему.
Вульгарная девица. Удача, что мне подвернулась не она.
Чтобы осмотреться, я велела Камилле остановиться в дверях ресторана. Хрустальные люстры и приглушенное освещение, алый бархат гардин и блестящий паркет. В меру электрифицированный квартет на эстраде. Примерно то, что я и ожидала.
Хубертссон сидел один за столиком у окна, откинувшись в кресле. Лицо его было серьезным, но поза – вызывающей: нога закинута на ногу, правая рука – на спинке соседнего кресла. Казалось, мысли его бродят где-то далеко и он не замечает ни света, ни звуков вокруг.
Камиллина подружка прошла в глубь ресторана, оглянулась и поманила ее рукой, и Камилла уже было сделала к ней шаг, но тут я ее остановила.
Он, шепнула я. Одинокий мужчина вон там.
Дурно пахнущая волна презрения пронеслась через ее мозг. Старик! Я шикнула на нее и расширилась, и ее «я» испуганно спряталось, и вот она двинулась в избранном мною направлении. Вперив зеленые глаза в Хубертссона и скользнув пальцами по скатерти на его столике, я приблизилась, чуть улыбаясь.
Все получилось. Едва я уселась рядом, он опустил руку мне на плечо. Положив на стол Камиллину вечернюю сумочку, я поднялась, и тут он взял меня под локоть и повел танцевать.
О!
Наконец прижаться щекой к щеке Хубертссона и улыбнуться от легкой дрожи, сотрясшей в это мгновение каждый нерв, позволить молочно-белому телу с упругими сухожилиями утонуть в его объятиях, чтобы стройное бедро, как бы случайно, скользнуло между его бедер.
Танцевал он прекрасно, единственное, что от меня требовалось, – это слушаться его рук, позволяя вести меня, куда ему захочется. Мне не нужно было говорить, и ему тоже, он кружил меня по паркету танец за танцем, не говоря ни слова. Камиллина подруга несколько раз проплывала в танце мимо нас, вопросительно подняв брови, но я закрывала Камиллины глаза, оставляя девицу вне поля зрения. Самой Камиллы почти что не было. Она сидела, изумленно распахнув глаза, в закоулке своего «я» и уговаривала себя, что это сон.
Я появилась слишком поздно – вскоре отзвучал последний танец. Хубертссон властно обхватил меня рукой и прижал к себе, я в ответ тихонько рассмеялась ему в горло. Да, шепнула я, и мой собственный голос, такой, каким бы он был, сложись все иначе, вырвался вдруг из горла Камиллы:
– Да. Да. Да.
Хубертссон рассмеялся в ответ и провел ладонью по моей спине.
– Да, – сказал и он. – Да. Определенно.
В его гостиничном номере все было готово, что свидетельствовало об известной рутине. Горела настольная лампа – чтобы, войдя, не включать верхний свет и ненароком не спугнуть романтический настрой, шторы были опущены, а постель разобрана. Поверх наволочки лежало два кусочка шоколада, он взял один и игриво бросил мне. Я поймала его одним движением руки и засмеялась. Камилла, должно быть, неплохо играет в мяч.
На столе стояла бутылка вина и два бокала. Меня поразила его дотошность в мелочах: ведь не стаканчики для зубных щеток из ванной, а самые настоящие бокалы – на тонкой ножке.
Я стояла оцепенев посреди комнаты, тесно сдвинув ноги, пока он раскупоривал вино. Я вдруг занервничала. Хватит ли мне того, что я усвоила из книг и телефильмов?
– Ну вот, – Хубертссон протянул мне бокал, – кто же такая Камилла?
Я подняла бокал и честно ответила:
– Не знаю. А ты кто?
Он отставил бокал и развязал галстук. В глазах у него что-то блеснуло – игра пришлась ему по душе:
– Незнакомец. Может, пусть все так и останется?
– Да, – ответила я. – Чего желает от меня незнакомец?
– Всего, – сказал Хубертссон. – И ничего.
Меня поразило, как охотно он смирился с тем, что он – мой, как он мог совершенно неподвижно сидеть в единственном в комнате кресле, пока я, оседлав его, расстегивала ему рубашку, как он закинул голову назад и зажмурился, когда я позволила пальцам Камиллы гладить волосы на его груди, а потом прижалась к ней ухом, чтобы слышать удары его сердца. В мгновение ока я сделалась зверем, жадным и хищным, которому хотелось лизать и кусать, пробовать на зуб пахнущую миндалем кожу у него на горле, покуда он не застонал. Тогда я соскользнула вниз и, встав на колени между его ног, не без труда расстегнула крючок на его брюках, ощутив, как под ними что-то шевельнулось, но я не хотела торопиться, нет, я выждала несколько секунд, прежде чем очень осторожно потянула вниз замочек молнии, позволив тому, что таилось в белых хлопчатых трусах, вырваться на волю.
– О! – пробормотал Хубертссон, когда я опустилась на него. – О! Кто ты?
