— Я долго боялась, что недостойна любви. Во мне мало возвышенности, нежности, тепла, ведь я никогда не знала этого чувства. Ни разу не сказала о любви бабушке и дедушке, не сильно грустила из-за того, что не помню маму. Смотрела на её фотографии и ничего не ёкало внутри. Мне было четыре, когда она умерла. И очень долго я ненавидела себя за то, что спокойно живу без мамы и папы. Меня иногда спрашивали одноклассники, каково это — быть сиротой, а я не знала, что ответить. Взращивала в себе чувство вины, считала себя чёрствой и поверхностной. Лет в шестнадцать я поняла, что не обязана грустить по тем, кого совсем не помню. Но старые страхи никуда не делись. Зато в выдуманном мире меня любили и я любила. Легко жить иллюзиями.
— Не соглашусь с тем, что в тебе мало тепла и нежности. Ты умеешь тонко чувствовать, но сама, видимо, об этом не знаешь. Своим голосом и ободряющими прикосновениями ты всегда благотворно на меня влияла. Это я порой думал, что не дотягиваю до твоего уровня. Постоянно шучу, балагурю, взываю к здравому смыслу, а не к эмоциям.
— Это же хорошо. Мы дополняем друг друга.
Дима счастливо улыбается. Нам приносят еду, и я набрасываюсь на божественно вкусную солянку, сразу после неё уминаю нежнейший стейк из лосося. Потягиваю капучино, наблюдаю за скучающей официанткой. Поскорее бы вновь вернуться в номер! Я не знаю, чего ожидать от этой ночи. Допускаю любое развитие событий, и мне совсем не страшно.
— Наелась? — спрашивает Дима.
— Конечно, тут огромные порции! А ты?
— Да.
— Вернёмся в номер? Я не хочу тут сидеть, хочу остаться с тобой наедине.
Дима оплачивает счёт, бегло целует меня в губы, когда мы оказываемся на лестнице.
— А ты знал, что рано или поздно я пойму, что влюблена в тебя? — спрашиваю, когда мы оказываемся в номере.
— Нет. Но верил, что однажды ты посмотришь на меня другими глазами. Я ведь и сам тупил: не признавался в своих чувствах, ждал чего-то, хотя мог бы сгрести тебя в охапку и зацеловать до такой степени, что ты согласишься со мной встречаться.
— А вдруг бы не согласилась? — подтруниваю его.
— Я бы целовал тебя и дальше, и ты бы уже не смогла мне отказать, — самоуверенно ухмыляется Димка.
— Ну не знаю, не знаю, — шутливо протягиваю, наблюдая за его реакцией. Обнимает меня, ведёт вглубь номера.
— Мы оба наломали дров. На этом всё, Тина, забываем о прошлом и живём настоящим. Больше никаких сожалений, хорошо?
— Да.
Мы подходим к дивану. Недолго думая, падаю на него, тяну за собой Димку.
— Забываем не только о прошлом, но и о разговорах, — шепчу я. — Хочу просто быть с тобой, целовать тебя, чувствовать тебя. И проснуться в твоих объятиях. Всё остальное не имеет значения, завтра наговоримся. Согласен?
— Ещё как, — выдыхает Димка.
Обвиваю его шею и нежно целую. Эта ночь только наша. И впереди, я верю, будут сотни и тысячи совместных ночей, но эта особенная, потому что первая. Мы наконец-то на одной волне, и это стоило долгих лет страхов и сомнений. Все мечты сбылись: я люблю и любима.
Мы продолжаем целоваться, как сумасшедшие. Нежность и страсть сплетаются воедино, дыхание учащается, и мысли улетучиваются из головы. Я стягиваю с Димы футболку, дотрагиваюсь до его горячей кожи, желая стать как можно ближе, раствориться в новых ощущениях. Никогда не думала, что захочу переступить черту, но сейчас я ни секунды не сомневаюсь. Только Дима мог стать моим первым. И никто больше.
Я провожу ладонями по его спине, слегка царапаю лопатки, когда его губы касаются чувствительной кожи на шее. Дима расстёгивает пуговицы на моей рубашке, целует ключицу, обжигает терпкими ласками. Я кусаю губы, в нетерпении прижимаюсь к нему, не зная, что делать, как унять мучительную жажду.
Внезапно Дима прекращает меня целовать и нежно гладит по щеке. Открываю глаза, не понимаю, почему он остановился.
— Что-то не так? — отрывисто спрашиваю, стыдливо оглядываю расстёгнутые пуговицы на рубашке и еле сдерживаюсь, чтобы не прикрыть обнажённые участки тела.
— Ещё немного — и я не смогу остановиться, — хрипло произносит Дима, зарывая ладонь в свои волосы и нервно улыбаясь.
Вот она, ещё одна возможность сбежать. Оставить всё, как есть, вернуться к начатому когда-нибудь позже. И, наверное, не скоро, потому что в общежитии вечно толкутся соседки, да и неуютно там, романтики никакой нет. И пусть щёки мои горят от смущения, а голос срывается, я всё равно произношу то, что чувствую:
— Дим, я хочу быть с тобой. Полностью.
— Ты уверена? — хмурится он. — Тин, я не обижусь и не расстроюсь, ты же меня знаешь.
— А сейчас я познаю себя. И не хочу останавливаться. Будь со мной…
Дима прижимает меня к себе, нежно целует, но в каждом его действии чувствуется нетерпение. Я и сама напряжена, прикосновений становится мало, руки наглеют, бродят по его телу, а из губ срываются тихие всхлипы. На мне не остаётся одежды, все барьеры рушатся, и чувство стыда и неловкости полностью исчезает. Мне нечего смущаться, я доверяю Диме даже больше, чем себе.
