Валентин вернулся, жуя батончик.
— Хотите злаковой нямки? Три купил.
Мы не хотели.
— Скромные какие! И порядочные! Другие бы в бардачок полезли и стащили бы все, до чего руки дотянулись. Это называется доверием.
5
В десятом часу вечера мы въехали в Лемешки. Валентин снял солнцезащитные очки, и за ними оказались невзрачные серые глаза. Он вел себя подобно барину, который разглагольствовал о своих владениях.
— Наши знаменитые озера. Форма у них дивная, слегка шальная. Если квадрокоптер пустить или на вертолете подняться, увидите, что озера как будто смеются. Точно Господь пасхалку спрятал, и доступна она только птицам да летчикам. Ну, и мухам, конечно, с комарами и стрекозами. Дорога железная тоже не видна, хотя она есть. За теми деревьями пролегла, ниточка к цивилизации. Железные дороги называют стальными артериями. Про нашу лучше сказать, что она хрупкий сосудик. Который тянется сквозь наше скромное селенье. А это, внимание, Вознесенская церковь, ее построили в честь вознесения Иисуса на небо. Прямиком с Голгофы взлетел, как будто боженька за ним вертолет послал. Вознесение — праздник такой есть, важный, древний. Счастье, что церковь в порядке, литургию служат. Красивое мероприятие, правильное. И сама церковь красоточка. Коллектив прихожан набрали, с активным костяком. Правда, колокольня заброшена. На сиротку похожа, заметили? Жалкая, кирпич осыпается. Тут вопрос напрашивается, а не Валентин ли Григорьевич ее развалил. Категорически заявляю, что нет. Валентин Григорьевич по жизни много где наследил, но к бедственному положению колоколен в многострадальной России не причастен. Колокольню развалили до него, хоть и не в четырнадцатом веке, хе-хе. А вот наш магазин, сельпо в лучших традициях. Бублики висят на веревочке, пастила столичная, конфеты вразвес. «Коровка», «Мишка на Севере», «Птичье молоко». Как в старые времена. Кефир тут беру и ряженку. Свежайшая свежатинка. Вкусно так, что губ не оторвать. Грешен, люблю кефир с батоном, детская привычка. Вам не понять, вы на гамбургерах выросли, на устрицах. Кто к каким лакомствам привык, как в народе говорится, ввек не отвыкнет. Такое у нас житье. Сейчас в Лемешках сумерки, плюс шестнадцать градусов по Цельсию.
За окном в подробностях рисовалось самое стереотипное русское село: заброшенные дома, покосившиеся заборы, выцветшие наличники. Даже трава — возможно, под влиянием естественного сумеречного фильтра — казалась жухлой. Пространство хотелось обнять и приободрить.
Зарема мрачно кривила губы и разве что не фыркала.
— Колхоз у вас есть? — поинтересовалась она.
— Куда там. Схлопнулся колхоз. Отжил свое. Теперь мы в новой эре — постиндустриальном обществе.
— А население какое? Численность имею в виду.
— Триста пятьдесят нас.
— При Советском Союзе больше было?
— Так мы теперь не числом берем, а умением! — сказал Валентин. — Многие в город переехали, делом занялись. И я бы переехал, да мне в кайф здесь жить. Проснешься в пять утра, водой холодной глаза разлепишь, бутерброд с маслом навернешь — и на работу. Заведешь машину и по свободной трассе тыгыдык, тыгыдык, тыгыдык. Чисто хайвей.
Чисто Йеллоустоун, ага. Пространство возможностей.
Валентин обитал в одноэтажной деревяхе, крашенной в голубой цвет. К деревяхе примыкали баня и сарай, отделенные от жилища заросшим участком. Колышки среди бурьяна намекали на то, что когда-то хозяин выращивал помидоры — или пытался выращивать.
Два ближайших дома таращились на нас черными оконными проемами без стекол. По словам Валентина, жители перебрались в город и обрели там счастье. Я с трудом представлял себе значение фразы «обрести счастье» и не загонял себя мыслями, правду говорит водитель или нет.
— Семейных у нас много, а я выбрал путь инцела до того, как это стало мейнстримом! — Валентин с упоением произнес слова «инцел» и «мейнстрим». — Совсем один в этом краю. Среди благолепия и лопухов.
Чиновник не прояснил, что он имел в виду: сорняки или соседей.
Я попытался наладить диалог:
— Хорошо, когда один. Сам себе слуга, сам себе господин.
— Сам себе боярин, сам себе холоп, — передразнила Зарема.
— Ха-ха, ну вы и шутники! Скучать друг другу не дадите. Запросто представляю вас старичками, которые катаются по двору на креслах с колесиками и через трубочку плюются бумажными шариками. Красавчики!
Валентин отпер дверь.
Тусклая лампочка зажглась в сенях. Я повесил кур-тку на вешалку, Зарема убрала свою в рюкзак. Обувь поставили в угол, к галошам, кирзовым сапогам и лакированным ботинкам с заостренными носками.
Показав вход в уборную, Валентин через тёмную кухню повел нас в спальню, предназначенную для гостей. Пусть от хозяйской комнаты ее отделяла лишь перегородка, помещение производило впечатление уютного. Две сдвинутые кровати, громоздкий комод, накрытый салфеткой телевизор — все это смотрелось по-старомодному мило на фоне салатовых обоев.
— Пожалуйте и в мои покои.