— А вы, Василий Степанович, не спорьте с доктором. И впредь берегите себя.
К вечеру мы достигли перевала, откуда открывался вид на Искандеркуль — озеро, словно сапфир, сверкало в оправе гор. Я остановилась, поражённая красотой и осознанием.
Мы так близко. Так близко к правде.
На закате спустились к кишлаку у озера — десяток глинобитных домов, окружённых садами. Старик в халате и тюбетейке встретил нас, выслушал Рустама и кивнул, указав на дальний дом. Сердце моё заколотилось так, что я едва дышала.
— Там, — сказал Рустам, кивая в сторону дома. — Русский парень. Живёт у кузнеца.
Василий Степанович посмотрел на меня, его рука легла на моё плечо.
— Готовы, Александра Ивановна? — спросил он тихо.
Я кивнула, хотя ноги подкашивались. Старик повёл нас по узкой тропе, и каждый шаг отдавался в груди, как удар молота. Дверь дома была приоткрыта, и оттуда доносился стук молота по наковальне. Я сжала руку Василия Степановича, не думая о приличиях, и он не отстранился.
— Как его зовут? — спросила я у старика, чувствуя, как голос дрожит.
Старик покачал головой, его глаза были серьёзны.
— Имени не знает никто, — ответил он через Рустама. — Память потерял. Пришёл сюда года два назад, еле живой. Здесь его зовут Юнус. Так прозвали — за светлые волосы, как у пророка.
Юнус… Я повторила имя про себя, чувствуя, как оно жжёт.
Старик указал на дверь и что-то сказал.
— Он там, — перевёл Рустам
Я шагнула вперёд, сжимая руку Василия Степановича, и мир сузился до этой двери, за которой ждала абсолютная неизвестность и конечный итог нашего пути.
Дверь скрипнула, отворяясь под дрожащей рукой старика, и в лицо ударил запах угля, железа и жжёного дерева. Полумрак кузницы, пронизанный тонкими лучами света, что пробивались сквозь щели в глинобитных стенах, обволакивал, как тяжёлый сон. В центре, у наковальни, стоял молодой мужчина — спиной ко мне, с молотом в руке.
Его плечи, широкие, но чуть ссутуленные, двигались ритмично, и каждый удар молота по раскалённому металлу отдавался в моей груди, как удар моего собственного сердца. Я замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Воздух стал густым, почти осязаемым, и я боялась вдохнуть, боялась спугнуть этот миг, который, быть может, был ответом на все мои молитвы.
Василий Степанович стоял рядом, его рука всё ещё сжимала мою, и я чувствовала тепло его пальцев — единственное, что удерживало меня от падения в пропасть надежды и страха. Рустам, наш проводник, что-то тихо сказал старику, и тот кивнул, указав на мужчину у наковальни. Я не слышала их слов — мир сузился до этой фигуры, до её движений, до звука металла, что звенел, как колокол судьбы.
Он был высок, выше, чем я помнила Николашу, но в его осанке было что-то знакомое — тот же лёгкий наклон головы, тот же размах плеч. Волосы, некогда светлые, почти белокурые, теперь потемнели, выгорели на солнце и были спутаны, стянуты кожаным шнурком. Его рубаха, пропитанная потом и угольной пылью, висела на нём свободно, а руки, обнажённые по локоть, покрывали шрамы — тонкие, белёсые, точно паутина, и один глубокий, багровый, что тянулся от запястья к локтю. Это были не руки мальчика, которого я знала, — это были руки человека, познавшего труд и боль.
— Николаша… — прошептала я, но голос сорвался, утонув в стуке молота.
Я шагнула вперёд, не замечая, как дрожат ноги, как пальцы Василия Степановича сильнее сжали мою ладонь.
Он не обернулся. Не услышал. Или не захотел.
Молот ударил ещё раз, и искры, точно звёзды, рассыпались по полу. Я сделала ещё шаг, затем ещё, пока не оказалась в нескольких шагах от него.
Сердце билось так громко, что заглушало всё — и стук молота, и голос Рустама, и даже собственные мысли. Я хотела крикнуть, позвать его по имени, но горло сдавило, и я лишь смотрела, впитывая каждую деталь: его профиль, смутно угадываемый в полумраке, изгиб шеи, напряжённые мышцы рук.
— Николаша, — выдохнула я громче, и на этот раз голос прорвался, дрожащий, но ясный.
Он замер. Молот завис в воздухе, и тишина, что последовала, была оглушительной. Медленно, будто нехотя, он опустил инструмент на наковальню и повернулся. Свет из щели в стене упал на его лицо, и я задохнулась.
Это был он. И… не он.
Николаша, мой младший брат, которого я последний раз видела почти четыре года назад, был мальчишкой — худым, с веснушками на щеках, с ясными голубыми глазами, что сияли озорством. Его смех звенел в ушах, когда мы бегали по рязанским лугам, когда прятались от Сони в саду, когда он дразнил меня, называя «Сашенька-княжна».
Но этот человек… Его лицо огрубело, скулы заострились, кожа потемнела от солнца и ветра. Веснушки исчезли, смытые временем и невзгодами, а глаза — те самые голубые глаза, что я так любила, — теперь смотрели тускло, пусто, словно в них погас свет. Над левой бровью тянулся шрам, кривой и глубокий, а борода, неровная, почти мальчишеская, скрывала подбородок. Он выглядел намного старше своих лет — измождённый, сломленный, но всё ещё мой Николаша. Я узнала бы его из тысячи, из миллиона, даже если бы он изменился ещё сильнее.