Марыся остается одна. Еще немного кружит по залу, прикасаясь к обломкам прошлого. Позже на минутку выходит в сад. Он как будто стал меньше и выглядит более заросшим. Она находит в конце остатки песочницы, в которой когда-то играла с детьми тетки Мириам. Сердце сжимается от сожаления, что так, а не иначе сложились судьбы их бедной семьи. Хорошо, что хотя бы оставшиеся ее члены счастливы. Она входит в апартаменты на втором этаже, в которых когда-то жила с родственниками. Из всей комнаты она помнит только большой шкаф с огромным зеркалом. Марыся принимает душ, садится на кровать, и ее вдруг начинает бить дрожь. «Мать была права, что не захотела оставаться здесь на ночь», – думает она. Марыся чувствует еще присутствие тети Мириам, которая погибла в дорожном происшествии, слышит смех всегда веселой Самиры, уже столько лет лежащей в коме в клинике Муаида, и властный голос любимой Малики, которая всем тут заправляла. Бабушка Надя, погибшая в теракте в Йемене, наверняка посидела бы с ней и развлекла беседой. Она всегда допытывалась, что гнетет внучку, давала хорошие советы и поддерживала ее. Марыся так нуждается сейчас в беседе с кем-нибудь близким! Она берет телефон и отсылает эсэмэску матери: «Как там, доехали уже? В этом доме страшно. Твое чутье не подвело, ты была права, что не осталась». Через пару минут получает ответ: «Здесь тоже не лучше. Эта Айнзара – страшная дыра: темно, глухо, неприятно. Единственная отрада – свежий воздух в избытке. Домики из жести, полно тараканов. Пожалуй, не сомкну глаз. Иду во двор курить». – «О’кей, не буду морочить голову, постараюсь заснуть».
Дорота выходит на маленькое крыльцо, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на каких-нибудь насекомых, которые сыплются с многочисленных эвкалиптовых деревьев. Она приседает с краю на разваливающееся деревянное кресло и осматривается вокруг. Вдруг она видит открывающуюся входную дверь в домике Баськи. Все же подруга не оставила ее, наверняка хочет поговорить. Дорота уже поднимает руку, чтобы помахать ей, когда видит, что женщина идет в противоположном направлении. Баська входит в соседнюю виллу на другой стороне улочки, мощенной гравием. «Entschuldigen Sie», – слышит Дорота шепот подруги, а в ответ – мужской зычный голос. Дверь закрывается.
Баська входит в дом и видит приглушенный свет и усталый взгляд своего любовника.
– Извини, знаю, что уже страшно поздно, но не могла вырваться, – объясняет она с ходу.
– Успокойся, я вообще не сержусь, только едва держусь на ногах. Знаешь ведь, что каждый день встаю чуть свет, – говорит мужчина густым басом.
– Так, может, я уйду? – Женщина поворачивается к выходу.
– Успокойся! – говорит он и, обняв ее за талию, усаживает к себе на колени. – Рассказывай, как там было? Изменилась твоя старая подруга?
– Если уж зашел разговор, то… не такая, как раньше.
– Постарела? – Ральф игриво улыбается. – Приятно было увидеть?
– Нет, все наоборот, прекрасно сохранилась, ухоженная, макияж, маникюр… – Баська с неодобрением смотрит на свои большие руки со сломанными ногтями.
– Хо, хо! – Мужчина лукаво морщит брови.
– А как она себя преподносит! – Женщина кривит губы, подкатывает глаза, руки скрещивает на пышной груди и корчит из себя дворянку. – Ой-ё…
– Значит, эдакая дамочка в шляпке с перышком.
– Если б ты видел! А когда приехала сюда, до двух не умела считать. Девушка за три копейки из маленького городишки, такая же, как я.
– Ты не за три копейки, а за три миллиона, да и считать умеешь прекрасно. – Ральф старается немного расслабить женщину.
– А как говорит на разных языках, милый, лингвистка просто. Я помню, что она даже по-польски плохо говорила, а словарный запас был, как у школьницы. Сейчас же по-английски говорит с британским акцентом, мяу-мяу, пардон-хердон, сори-рессори, I am я ем и вообще. По-арабски не на диалекте, а как если б прессу читала. Даже ее семейка делала большие глаза.
– Училась, совершенствовалась, ходила на курсы, похвально, – возражает Ральф на эту сплошную критику.
– А если бы ты видел ее шмотки! – Баська, одетая в леггинсы и цветастую тунику до половины бедра, вдруг встает и начинает нервно ходить по маленькому залу, задевая своим большим телом мебель. – Даже не нужно смотреть на этикетки, одна фирма. Зара… Лю что-то там… Дебенхамс… – Она напряженно думает, стараясь припомнить известные марки. – А я все покупаю на Сук аль-Джума Сага, самые дешевые китайские шмотки. Если уж что-либо приобрету турецкое, то это в мир и люди, и прячу эту тряпку на выход, – фыркает она от возмущения.
– Любимая моя, ты страшно завистлива, – искренне подытоживает Ральф.
– Ну, с чего бы это!
