Постепенно оседает дорожная пыль, и перед моими глазами показывается добротное серое бунгало. Видно, что лучшие времена у этого одноэтажного дома позади, но и сейчас он выглядит весьма внушительно. Широкий вход закрыт тяжелыми деревянными навесными воротами темно-коричневого цвета; из того же материала и жалюзи на больших окнах. Терраса покрыта лососевого цвета плиткой, очень напоминающей мрамор. Мужчины бросаются к замкам и щеколдам, отворяя ворота. Мальчики быстро разжигают гриль. Неужели они так голодны, что уже думают о еде, не успев даже распаковать вещи?.. Детишки выпрыгивают из грузовика, а моя дочка ошалело колотит маленькими ручонками в окно машины, желая выйти. Я открываю дверь, и Марыся не выходит, а выпадает, погружаясь коленками и носиком в придорожный песок.
— Вот сейчас лучше держи ее при себе, — кричит мне Ахмед. — Прежде всего нам надо выкурить отсюда скорпионов и змей. Это можно было сделать и раньше, но, разумеется, об этом никто не подумал!
Я вижу, что он опять сердится, но на этот раз, слава богу, не на меня. Марыся ревет в полный голос, и невозможно убедить ее посидеть в машине еще несколько минут.
— Интересно, как мне ее унять?! Ахмед! — беспомощно кричу я. — Почему остальные дети носятся вокруг и никто им этого не запрещает?
— А почему они ехали в кузове, а Марыся нет? — отвечает он с ноткой ехидства, но уже без злобы. — Если ты не в состоянии справиться с одной малюткой, то разве можно запретить что-то такой банде детворы?
Он усмехается себе под нос, утирая пот со лба. Стоит нестерпимая жара — должно быть, более тридцати градусов в тени.
— Марыся, Марыся, кошечка моя, — вкрадчиво начинаю я, но рыдания пока не утихают. — У меня есть для тебя кое-что особенное. — Плач становится тише. — Они этого не получат. — Заплаканные глазки глядят на меня.
— А что?
— Сейчас мама возьмет тебя на ручки, и мы обойдем вокруг всего дома, ладно? — Она немного колеблется, и я кую железо, пока горячо. — Может быть, мы отыщем какое-нибудь сокровище! — Ну все, я своего добилась. — Держи леденец — и в путь!
Дом просто огромен. Хорошо, что перед отъездом я бросила в сумку кожаные кроссовки. Теперь с удовольствием переобуваюсь в них, и мы отправляемся на разведку. Я уже вижу: мне бы здесь понравилось! Да, я смогла бы здесь жить — разумеется, после того как отсюда изгонят скорпионов и прочую нечисть. Дом окружает довольно широкая, метра в полтора, дорожка, вымощенная точно такой же плиткой, что и терраса. Но за долгие годы дорожка обросла травой и кустарниками, которые сейчас, в разгар лета, совершенно высохли и с треском ломаются, стоит на них наступить. С тыльной стороны дома обустроен небольшой дворик-патио, в который можно зайти через ворота в стене, отделяющей его от основного здания. Посреди дворика стоит пересохший маленький фонтанчик, в углу — каменный стол с двумя длинными скамьями, а с другой стороны — гриль из красного кирпича. Все это находится под навесом из деревянных планок, который оброс одичавшим виноградом и напоминает теперь балдахин. Хорошо хоть на виноградных побегах еще зеленеет несколько пыльных листочков! Из самого особняка на патио ведут широкие двери, точно такие же, как и передние. За этими дверьми наверняка находится кухня, но проверить это я пока не могу — они еще заперты, хотя из-за них уже доносятся голоса. Чувствую я и запах дыма. Мы отправляемся дальше, опасаясь наткнуться на какое-нибудь пресмыкающееся, в испуге уползающее в дверную щель.
— Доротка, ты где? — слышу я голос Ахмеда за оградой. — Тебя никакая тварь не ужалила?
Я разворачиваюсь и бегу на его голос, с ужасом глядя себе под ноги.
— Я здесь. Со мной все в порядке.
Подбежав к нему, я в воодушевлении обнимаю его за шею. Марыся висит на мне, словно новогодний шарик на елке.
— Какой красивый дом! — шепчу я, приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его.
Вкус его губ — совсем такой же, как был в Польше, и я моментально забываю обо всех неприятностях, случившихся со мной здесь. Ахмед прижимает меня к себе, я ощущаю его возбуждение. Меня всегда поражало, как быстро он реагирует: одно поглаживание — и он готов. Я так хочу его — нежного, любящего, заботливого! Мы льнем друг к другу, одновременно обнимая Марысю. У меня кружится голова.
— Опасность миновала, — приглушенным голосом говорит он. — Марыся, отправляйся к детям. Давай, беги! — Он ставит дочку на землю и слегка шлепает по попке.
Мне трудно дышать, в глазах темнеет; не знаю — то ли это от жары, то ли от желания, а может быть, от одного и другого вместе. Но где же нам уединиться, когда вокруг такая орава людей?
— Пойдем, кое-что покажу. Тебе понравится, — шепчет он и тащит меня за руку, уводя с дороги на песчаное поле.
