Вейн пошел дальше, наслаждаясь прохладой предвечернего часа. Пересекать открытые пространства города было все равно, что двигаться по шахматной доске, холодной и темной в тени, ярко освещенной и теплой в местах, куда еще проникал солнечный свет. Он уже переходил темную площадь близ Баб-аль-Лука, где стояли дома богатых купцов, когда высоко в полумраке створного окна верхнего этажа увидел лицо, пристально смотревшее на него. Лицо было женское, пухлое и круглое, лучившееся серебристым светом, словно луна. Вейн остановился. Сердце у него билось учащенно и ныло, будто его стискивала и встряхивала чья-то невидимая рука. Фатима, это наверняка Фатима, но она так бледна! Женщина за окном молча показала на дверь внизу.
У двери сидела и пила пиво старая мавританка. Когда он входил в дом, она странно на него посмотрела и принялась энергично качать головой. Внутри было темно, но Вейн сумел разглядеть впереди широкую каменную лестницу и начал подниматься. Поднявшись примерно на дюжину ступенек, он почувствовал, что кто-то тихо крадется за ним, ступая шаг в шаг, но издавая при этом странные шлепки. Вейн обернулся, напружинившись и сжав кулаки, готовый, если понадобится, наброситься на своего невидимого спутника, но фигура позади него тоже замерла и громко закашлялась. Потом, на гортанном арабском:
– Ступайте наверх. Она ждет вас.
Вейн бросил вниз несколько монеток, стремительно поднялся к двери и вбежал в комнату.
– А вот и Майкл Вейн, лже-рыцарь, который так и не был еще посвящен!
Дверь у него за спиной захлопнулась.
– Привет тебе, Рыцарь Снов!
– Добро пожаловать к помощнику гробовщика!
– Ты пришел к нам.
– Ты нашел свою шлюху.
– Милости просим. Нам надо с тобой потолковать.
– Если ты еще не видел нас во сне, то сейчас мы тебе приснимся.
– Успокойся. Твоей жизни ничто не угрожает. – Смех.
Посреди пола свеча. Серебристые и белые блики. Колышущиеся белые шторы. Две пятнистые руки, сжимающие рукоять меча. Тленный запах.
Глаза Вейна освоились с темнотой. В комнате полукругом стояли, опираясь на свои двуручные мечи и едва заметно покачиваясь, восемь рыцарей в полных доспехах, но без шлемов. Один из них, стоявший в центре, заговорил:
– Я Жан Корню, Великий Магистр рыцарей ордена Святого Лазаря Иерусалимского.
– Не пойму, кто вы и что это такое?
Но Вейн знал, кто он и что это за орден. Много лет назад он видел рыцарей Лазаря на острове Родос, где их вождей взял под свое покровительство куда более могущественный родосский орден рыцарей-госпитальеров. Орден Лазаря был немногочисленным братством воинственных монахов, насчитывавшим меньше сотни рыцарей, и многие из этих рыцарей были глубокими стариками. И все же, как обнаружил впоследствии Вейн, они нагоняли неописуемый страх на иноверцев, поскольку были Прокаженными Рыцарями, которые, как считалось – без сомнения, ошибочно, – не испытывали боли в сражении. Внимательно посмотрев на лицо Жана Корню, он увидел мерцающие белые пятна, похожие на вживленные в кожу зубы.
– Сегодня мы собрались здесь, чтобы встретиться с тобой, правда, ненадолго, ибо в городе нас ждет и другая работа. Мы хотим тебе кое-что предложить.
Вейн хранил молчание.
– Мы с Фатимой, – спокойно продолжал Жан Корню, – надеемся, что взамен ты сумеешь кое-что для нас сделать.
– Вполне возможно. Но сначала скажите мне, какое отношение имеет к вам Фатима и где она?
Корню вскинул брови и многозначительно развел руками.
– К кому же ей еще прийти, как не к братьям Святого Лазаря? Ты ее довольно быстро забыл, но Братство отнеслось к ней с большим вниманием.
От запаха и спертого воздуха у Вейна закружилась голова.
– Это неправда. Она ушла, ничего мне не сказав. Я не знал, клянусь. Где она?
– И тебе, и нам известно, что клятвы твои ничего не стоят. Она в соседней комнате. Все, что мы имеем сообщить, ты услышишь от нее.
Один из прокаженных рыцарей подошел к нему, чтобы проводить в соседнюю комнату. Когда дверь распахнулась, в лицо Вейну ударил порыв такого густого зловония, что от него, казалось, заблестел воздух. Он отпрянул, потом все же вошел. Ему пришлось пригнуться, ибо потолок был очень низкий. Фатима стояла, прижавшись к дальней стене так, словно плоть ее затвердела и впечаталась в потрескавшуюся штукатурку.
Вейн заговорил:
– Ты хотела меня видеть?
– Нет, как раз наоборот. – Она с трудом шевелила губами. – Я образ, а не тот, кто его вызывает в воображении. Ты знаешь, что я ничего не вижу, ибо существую только в глазах других людей.
– Тогда скажи, Фатима, ради Бога, чего ты хочешь? Скажи.
– Ничего. Я ничего не хочу. Желаний у меня быть не может. У сестры моей, пожалуй, одни лишь желания, но не у меня. Я всего лишь плод воображения. Существуй я в действительности, я желала бы смерти Кошачьего Отца, но я всего лишь плод воображения, а как плод воображения может желать смерти своему творцу?
– Если ты плод воображения, то воображение, тебя создавшее, прекрасно, – сказал Вейн, приближаясь к этому бледному, бесстрастному лицу. – Позволь мне обнять тебя.
