— А немного погодя приходит ко мне другой фашист и говорит: «Вот, облегчили мы тебе дело: тут по-русски написано все, что ты должен сказать». И читает мне по бумаге… «Как знаешь, говорит, но все равно кто-нибудь другой от твоего имени эту бумагу прочтет, и тогда твоим родителям от советской власти не поздоровится». Не стерпел я, выругал его как следует, хотел на него кинуться. Тут меня и пырнули ножом, а тот офицер приказал: «Бросьте его в темный подвал, пусть поостынет немного; завтра все, что нам нужно, сам скажет». Бросили меня в вонючий подвал, а я лежу, прислушиваюсь, жду, когда же взрыв будет. Пускай, думаю, Остужко с Минаевым задание выполнят, а там неважно, останусь я в живых или нет. Прошло то ли полчаса, то ли больше, и вдруг затряслось все от взрыва. Успокоилась душа у меня, понял я, что наши свое дело сделали. А боец, тот, что вместе со мною сторожил, оказывается, рассказал нашим о том, что со мной приключилось. Вот после взрыва, как суматоха началась, Минаев с бойцами подобрались к подвалу, высадили дверь и вывели меня. Двинулись мы все к лесу. Жаль только, что очень ослаб я от побоев и раны, не смог принять участие в бою. А уж остальное, товарищ комиссар, вы и сами знаете…
Асканаз встал с пня, но Поленов ухватился за его рукав здоровой рукой:
— Очень прошу, товарищ комиссар, и не думайте оставить меня на излечение! Хоть полумертвый, все равно хочу добраться с вами до дивизии, хочу доказать товарищам… что я не чета Мазнину, что… это было недоразумение…
— Ну, ты постарайся поправиться, а об этом мы поговорим после и все выясним, — ответил Асканаз.
Распорядившись, чтобы Поленову сделали перевязку, Асканаз направился к Шеповалову. Рассказ Поленова сходился с тем, что доложили комбату Остужко и Минаев. Шеповалов и Асканаз с минуту молча глядели друг на друга. В этот момент они с особой силой почувствовали душевную близость.
— Ты знаешь, Асканаз Аракелович, что это Минаев уложил того немца, который уговаривал наших в громкоговоритель?
— Прекрасно. Вижу, что наши ребята учатся воевать по-настоящему!
— Но у меня есть для тебя и более радостная весть.
— Ну, ну?.. — поощрил его Асканаз.
— Остужко разузнал, что наша дивизия действует неподалеку от Днепра, в окрестностях Краснополья.
— Краснополья? — Асканаз глубоко перевел дыхание и, обняв Шеповалова за плечи, потряс его. — Да ты понимаешь, Борис, это значит, что мы скоро соединимся с Денисовым!
— Будем добиваться этого, — сдержанно отозвался Шеповалов. — А в Краснополье надо немедленно связаться с центром местного подполья.
— Может быть, я смогу тут сделать кое-что. Ведь семья Денисова осталась в Краснополье.
— Что ж, и это не помешает. Во всяком случае, с нами будут и бойцы Остужко и разведчики Долинина. Они ребята расторопные.
Краснополье… Как там Оксана? Жива ли, здорова ли Алла Мартыновна?.. Асканаз вспомнил канун двадцать второго июня, себя и Оксану на крыше сарая, в ожидании восхода солнца… С какими надеждами провожали люди на войну своих близких! А теперь… И Асканазу вспомнились слова Денисова, о которых ему писала Алла Мартыновна: «Ищи меня на путях наступления». А сам он сейчас — на пути отступления.
…Бойцы батальона и партизаны Долинина, стараясь ничем не выдать себя врагу, продвигались вперед, держа направление на Днепр. Поленов шагал рядом с Колей Титовым, описывая ему свои приключения. Часть из них он уже успел рассказать Асканазу, многое, по мнению Титова, он придумывал тут же, на месте.
— Эх, Колюшка, виноват я перед тобой: сдуру ввел тебя в беду!
— Какой он тебе к черту Колюшка? — одернул его один из бойцов. — Забыл, что с командиром взвода говоришь?
Титов отмахнулся от него и со сдержанным раздражением посоветовал Поленову:
— Ты бы поменьше говорил, Поленов, побереги раненую голову.
— Вот доскажу, товарищ Титов, чтобы тяжесть с сердца сбросить, а голова не отвалится, поболит и перестанет. Значит, так: подошли мы к селу, а Минаев дорогой мне все объяснил. Иду я себе, значит, известное дело, переодетый, как заправский крестьянин. Вижу, едет повозка, а в ней — фашист. Говорю себе: дам-ка я передохнуть ногам, подсяду к нему! По-немецки-то я не знаю, а по-русски заговорить — опасно… Ах, гады проклятые, на собственной земле не позволяют на родном языке говорите! А сесть все-таки хочется. Обидно мне, что наша русская кобылка фрица везет, а не меня. Решил я притвориться глухонемым, замычал, замахал руками и влез в повозку. Фриц мне грозит: слезай, мол, рус, не то убью. А старик, который конем правил, посмотрел на меня внимательно и говорит фрицу: «Пускай себе сидит, не видишь, что ли, глухонемой. Чем он тебе помешал?»
— А по-каковски старик говорил? — насмешливо спросил Титов.
— Наполовину по-русски, наполовину по-немецки.
— Так, значит, ты только наполовину понимал?
— Нет, зачем, все. А если и не понимал, то догадывался.
— Ишь ты, какой понятливый оказался.
