Огонь вокруг нас был еще довольно высоким, но колдовские чары уже рассеялись. Люси подобрала ночную рубашку; я вытянул свою одежду из сплетения арбузных стеблей. Мимо нас в поля черными тенями пробегали люди. Никому теперь уже не было дела до нас и до того, чем мы, по их сценарию, должны были заниматься в ночи. Но один человек остановился по ту сторону огненного барьера. Это был Карлтон Снайпс. Я отчетливо видел его лицо, багровое в свете костра. Какое-то время он стоял и смотрел на нас, а затем прошел через пламя внутрь кольца. При этом двигался он даже слишком неторопливо. Отвороты его брюк дымились и тлели, когда он вступил на безопасный пятачок, но по его лицу нельзя было судить о том, получил он ожоги или нет. Если и получил, то вряд ли это заметил. Казалось, никакой огонь не способен преградить ему путь. Одна сторона его лица была черной от копоти, в которой прочертила след скатившаяся по щеке струйка пота. Он посмотрел на Люси пустыми, ничего не выражающими глазами, а потом перевел взгляд на буйную зелень у себя под ногами. Затем он подошел ко мне, и глаза его загорелись дикой ненавистью. Одной рукой он сбил с моей головы арбузную корону, а другой вцепился в воротник моей рубашки, притянув меня к себе с силой, неожиданной в человеке его возраста и телосложения.
— Сначала твоя мать уничтожила наши посевы, — произнес он вибрирующим от ярости голосом, — но этого оказалось недостаточно. Ты пришел вслед за ней, чтобы сделать это!
И он широко взмахнул руками, охватывая этим жестом всю панораму гибели и разрушения и явно возлагая на меня вину за происходящее.
— За что, сынок? — спросил он. — За что?! Никто не просил тебя приезжать в наш город, как никто не просил об этом и ее. Что такого мы вам сделали? Мы жили своей жизнью и никого не трогали. Почему вы не можете просто оставить нас в покое?!
Произнося последние слова, он схватил меня за горло и начал душить. Я попытался оторвать его руки, но они были твердыми как сталь, а я быстро слабел. Я не мог вдохнуть и чувствовал, как кровь все сильнее пульсирует у меня в мозгу, стуча в барабанные перепонки, но тут на помощь пришла Люси, великолепным ударом в челюсть отправившая Снайпса в нокдаун. Он тяжело рухнул на колени; из глаз его лились слезы, а с губ срывались невнятные мольбы о милосердии.
— Как ты посмел? — строго спросила его Люси. — Разве так обращаются с королем?
Там мы его и оставили — стоящим на коленях в кольце огня, с арбузными побегами, обвивающими его лодыжки и бедра. В конце концов, любое, даже неудачное, жертвоприношение все-таки лучше, чем никакого жертвоприношения вообще.
Вот и все. Город сгорел дотла. Исчез без остатка. Канула в вечность вся их история, а заодно и моя, о чем лично я не очень сожалею. Игги, миссис Парсонс, Эл Спигл, Шугер, Старик, Иона Плотник, Бетти Харрис, Винсент Ньюби, Терри Смит и все прочие — эти люди не остались бездомными. Данное слово к ним не подходит, ибо лишились они не своих домов: они лишились своего города. Когда мы с Люси покидали его той ночью, Эшленд еще горел, а то, что не горело, подверглось нашествию агрессивно разраставшихся арбузных побегов. Мы отъехали уже довольно далеко, но город был по-прежнему виден с дороги; багровое зарево, поднимавшееся над верхушками сосен, сигнализировало о том, что разрушительный процесс продолжался.
Уезжали мы молча. Я то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, а Люси ни разу не обернулась; она все время смотрела вперед и не произнесла ни слова. Шорох колес по асфальту был единственным звуком. Мы спустились с холма, миновали заправочную станцию и направились на юг по 31-й автостраде. Оглянувшись, я не увидел зарева — вот теперь можно было с уверенностью сказать, что мы вырвались. По шоссе мчались другие автомобили, в которых сидели люди из других городов, и мы были просто одними из многих, кого эта ночь застала в пути. Когда стрелка спидометра приблизилась к шестидесяти, мотор начал вибрировать, но это было в порядке вещей. Старенькая машина была куплена отцом еще до моего рождения; это на ней он совершил бросок в Эшленд восемнадцать лет назад. Потом у него появилась новая (сейчас на ней ездит Анна), но он сохранил и старушку, чтобы я не оказался безлошадным, когда мне стукнет шестнадцать. Он оказался прав: машина мне пригодилась.
— Люси, — позвал я ее наконец.
Она взглянула на меня и осторожно улыбнулась. Все-таки она была застенчивой. Даже после всего, что с нами произошло, — а может, как раз именно поэтому, — она была застенчивой.
— Что, Томас? — сказала она.
— Ничего. — Я отрицательно покачал головой.
— Ничего? В самом деле ничего?
— Да. Я хотел сказать — это пустяк.
— Что — пустяк? Скажи мне.
Я сменил полосу: водитель сзади мигнул фарами, прося уступить дорогу.
— Я, собственно, вот о чем — ты это слышишь?
— Что? — спросила Люси.
— Машина. Какой-то странный звук.
Примерно с минуту она прислушивалась, а после кивнула:
— О'кей. Я это слышу. Типа «свуш-свуш-свуш».
— Это не тот звук. Она всегда так звучала. Это другой, типа «кринк-кринк». Послушай.
