подумал я.
Прошли три дня. Раз поутру я был разбужен какими-то криками, вылетавшими из отделения, занимаемого семейством. К знакомым голосам старика, старухи и дочери присоединялся на этот раз еще новый, молодой, мужской. Нового звали Яшей, почему я заключил, что это был пропадавший несколько времени сын.
— Сколько, ты говоришь, Яша, на твою долю?.. — спрашивала мать.
— А ты не ори! — беспеременно обратился к ней сын, — за перегородкой, чай, слышит…
— Нет, он уже спит, — шепотом сказала она.
— Я, видишь, мастером был: ну, продали мы за девяносто, значит, я и получил половину. Да уж из них вот только осталось.
— Ну-ка, давай их сюда, — проговорила мать.
— Как же, так и отдал, жди! Вот это дам.
— Этого мало.
Старушка начала представлять сыну какие-то расчеты.
— Сколько, ты говоришь, Яша, на твою долю? — спрашивала мать.
— Водочки бы поставить, — скромно произнес отец.
— Молчи, старый дурак! — прикрикнула на него мать.
— На, на тебе на водку! — умилостивился Яша.
Через полчаса у соседей моих пошел пир горой. Голоса поднимались все выше и выше, потому что семейство старательно угощало себя водкой. Пили все, даже маленькая Саша.
— Мамынька, дай мне, — слышался голос девочки.
— Полно, дура, пьяна будешь.
— Нет, мамынька, я только рюмочку.
И добросердечная «мамынька» отпускала дочери рюмочку.
В каких-нибудь тридцать — сорок минут вся семья дошла буквально до состояния диких зверей: родители потеряли всякое сознание о своих правах, которые они обыкновенно предъявляли в трезвом виде; дети забыли страх и уважение к родителям — и поднялась ожесточенная руготня, грозившая перейти даже в потасовку.
— А что ты говоришь, псов сын, что не я тебя в мастера поставил, так это ты врешь, подлец! — спотыкаясь на каждом слове, шамкал отец.
— Поставил один этакой, — перечил сын.
— И поставил…
— Я из-за тебя только на съезжую и попадал. Вот как ты меня в мастера-то ставил…
— А кто форточному делу обучдл? кто? Кто, скажи, с тобой да с Федькой Чижом в Никитской брал? кто у Андрония?.. То-то, подлец, все забыл!
— Сам подлец! — ругнул сын.
— Как… отца-то?
Старик зашуршал ногами, вероятно силясь подняться.
— Смотри, старый черт! — погрозил Яша.
— Я тебе покажу, как отца ругать! — задыхаясь, кричал старик.
— Покажи, покажи… Посмотрел бы я…
Сцены вроде этой повторялись одна за другой до тех пор, пока семейство окончательно не свалилось с ног. Затем наступила тишина, нарушаемая лишь храпеньем спящих отцов и детей.
Я потихоньку выбрался в коридор, потихоньку приотворил дверь в комнату соседей и увидел следующую картину.
Стойло занимало пространство немного чем больше квадратной сажени. Мебель состояла из липового стола, двух изломанных стульев и кровати самого незатейливого свойства. На кровати лежала грязная рогожа, заменявшая тюфяк и подушку вместе. Кроме отрепьев, которыми были покрыты телесные срамоты бедняков, в конуре не видно было ровно никакого имущества. Семейство располагалось в этой берлоге в таком порядке: отец лежал на кровати; рядом с ним, едва лепясь на окраинах досок, в самом неловком положении, помещалась дочь; мать и сын валялись на полу. Удушливый воздух, каким была наполнена комната, сразу отшатнул меня от двери: такой атмосферы, думаю, не отыскать даже в свиных хлевах и тому подобных неприглядных местечках…
Проживши в
Старик отец, о котором я уже сообщил кое-что по рассказу его жены, был прежде всего вор (жулик), и вор очень оригинального свойства: он последовательно прошел почти все категории и между своими братьями считался человеком очень искусным в этом деле.
