Арчер будет молчать полностью

Но сейчас надо пойти принять душ и подготовиться встретить Бри. Бри. В груди стало тепло. Я все еще не был абсолютно уверен в ее мотивах, но я позволил себе начать надеяться, что она действительно просто хочет дружить. Не знаю, почему именно со мной. Это началось с языка жестов, может быть, для нее это что-то значит. Я хотел спросить, почему она хочет проводить со мной время, но не был уверен, что так принято. Я могу сделать сложную диаграмму для камней, но с другими людьми я теряюсь. Проще думать, что их вообще не существует.

Конечно, это продолжается уже так давно, что я не уверен, с чего все началось – город считает, что я невидимый, или я посылаю им сигналы, что хочу быть невидимым. В любом случае теперь я это принимаю. И дядя Нат тоже это принимал.

– Так лучше, Арчер, – говорил он, проводя рукой по моему шраму. – Нет никого на этой господней земле, кто сможет мучить тебя за твой разум. Ты покажешь им шрам, притворишься, что не понимаешь, и они от тебя отстанут.

Я так и делал, но это было нелегко. Никто не хочет думать, что он другой. Никого это не волнует.

А теперь прошло столько времени, что я был уверен, что пути назад нет. И мне было с этим нормально – до тех пор, пока она, танцуя, не пришла сюда. И теперь мне в голову приходят все эти ненужные, безумные идеи. Что, если я пойду поглядеть на нее в столовую, где она работает? Просто сяду за стойку и попрошу чашку кофе, как все нормальные люди?

Ну и как бы я заказал это кофе? Тыкал бы во все пальцем, как трехлетний младенец, и люди бы смеялись и качали головами на несчастного убогого? Да ни за что. От одной мысли об этом мне стало неприятно.

Выйдя из душа, я услыхал отдаленный крик. Я подскочил и быстро впрыгнул в джинсы, схватил майку и побежал к двери. Ботинки… Ботинки… Я оглянулся в поисках. Крик продолжался. Кажется, это Бри. К черту ботинки. Я выбежал из дома и понесся к лесу.

Я бежал на звук ее испуганных криков, продираясь через кусты, вниз, к озеру и пляжу на самом краю моего участка. Когда я увидел ее, запутавшуюся в сети, бьющуюся и вырывающуюся, с зажмуренными глазами, кричащую и визжащую, мое сердце готово было вырваться из груди. Дядя Нат и его чертовы ловушки. Если бы он уже не умер, я бы его убил.

Я подбежал к Бри и дотронулся до нее сквозь спутанные веревки. Она дернулась и начала всхлипывать, закрывая голову руками и свернувшись, насколько могла в этой ловушке, в клубок. Она напоминала раненое животное. Мне хотелось рычать от ярости из-за того, что я не мог ее успокоить. Я даже не мог сказать ей, что это я. Я выпустил верхушку ловушки. Я знал, как устроена эта штука. Я сам сделал немалое их количество, когда мы с Натом сидели на скалах у озера, и он размышлял, как устроить защиту участка.

Она страшно дрожала, у нее вырывались слабые стоны, и, когда я касался ее, она вся сжималась. Я опустил ее на землю и убрал веревки вокруг нее. Затем поднял ее на руки и понес через лес к дому.

На половине пути она открыла глаза и уставилась на меня. По ее щекам катились крупные слезы. Сердце гулко билось у меня в груди, не оттого, что я нес ее вверх по холму – она была легче перышка, – но от страха и отчаяния, которые отражались на ее прекрасном лице. У нее на лбу был большой, красный след от ушиба, наверное, она ударилась, когда ловушка вздернула ее вверх. Неудивительно, что она была не в себе. Я сжал челюсти и еще раз поклялся вышибить из Ната всю душу, когда встречу его в раю.

Бри смотрела на меня и, кажется, начала узнавать, потому что ее расширенные глаза заметались по моему лицу. Вдруг ее выражение смешалось, она обхватила меня руками за шею, прижалась лицом к моей груди и разразилась рыданиями. Ее плач совсем добил меня. Крепче прижав ее к себе, я вышел на лужайку перед своим домом.

Распахнув ногой дверь, я вошел в дом и, дойдя до дивана, опустился на него вместе с Бри, которая все еще так плакала у меня на руках, что моя майка промокла насквозь.

Я не знал, что делать, и продолжал держать ее, пока она плакала. Немного погодя я осознал, что качаю ее, прижимаясь губами к ее затылку, как делала моя мама, когда я ушибался или был чем-то расстроен.

Бри плакала очень долго, но наконец плач стал тише, и ее теплое дыхание у меня на груди стало менее резким.

– Я не сопротивлялась, – тихо сказала она через несколько минут.

Я отодвинул ее чуть дальше от себя, чтобы она могла увидеть мои вопрошающие глаза.

– Я не сопротивлялась, – повторила она, слегка тряся головой. – Я бы не боролась с ним, даже если бы он не убежал. – Она закрыла глаза, но через несколько секунд снова открыла их и поглядела на меня совершенно убито.

Я приподнял ее и переложил на диван, так, чтобы ее голова оказалась на подушке в другом конце. Мои руки затекли и ныли оттого, что я так долго держал ее, но мне было плевать. Я бы держал ее всю ночь, если бы думал, что ей от этого будет лучше.

Я впитывал ее всю, такую прекрасную даже сейчас, в ее страданиях. Ее длинные золотисто-русые волосы рассыпались свободной волной, а зеленые глаза блестели от слез.