– Через плечо. Пойду искупаюсь, – уходит вразвалку, перебросив через плечо полотенце и напевая: «Раз я пошла на речку…».
Когда Людмила Фоминична вернулась, Вера Николаевна и Михаил Иванович собирались в путь-дорогу.
– Уже?
– Да, Милочка (строчная «м» как-то сама собой возвысилась до прописной). Мне вечером играть леди Тилз.
Это была одна из ее коронных ролей. Сделалось так тихо, что было слышно жужжанье шмелей.
– Я переговорю с Борисом Захаровичем сегодня же, – сказал Родион Родионович. – Давайте я вас провожу. (Выйти встретить, пойти проводить – это как язык цветов.) Где шофер вас дожидается?
Уходят.
Берг вообразил себе кукольника, у которого взбунтовались куклы.
– Я бы тоже был не прочь стать вашим шофером, – сказал он Людмиле Фоминичне.
– А вы умеете управлять машиной?
– Уж точно не хуже Кости. Хотите убедиться? – Берг сделал ложное движение в направлении гаража.
– Нет, что вы! – испугалась она. – Что Родион Родионович скажет.
– То же, что и всегда. Что он всегда говорит?
– Ну, не знаю…
– Ну вот еще, не знаете. Отлично знаете. И я отлично знаю. Мысль стать у вас шофером подлежит рассмотрению. Я так, пожалуй, и сделаю.
– А Костя?
– Забудьте, выкиньте Костю из головы. Был да сплыл.
Родион Родионович отсутствовал недолго.
– Вы еще здесь? – сказал он Бергу.
– Послушайте вы, рога с собачьей головой. Я от вас никуда не собираюсь уходить. Да мне и некуда. Может быть, прикажете перебраться к Трауэру? Это как после лекаря обратиться к подлекарю.
– Хватит! Я не потерплю!
– Ну и не терпите, сходите куда надо.
Молчание. Васильевскому не остается ничего другого, как в молчании затаптывать свою ярость.
Людмила Фоминична при этом присутствует, мы забыли ее убрать. Нет чтоб: «Ой, Борька!..» – и, всплеснув руками, убежать. Ее лицо утратило последние признаки осмысленности. Утрата, может быть, и не велика.
– Люська, ступай отсюда, слышишь?
Ушла. А не прогнал бы – так бы и стояла, покорная, забитая, с деревянным выражением глаз – как у ангела на церковной калитке в какой-нибудь глухомани, в какой-нибудь в Жуковке.
– Между нами говоря, вы можете себе позволить роскошь быть откровенным. Вы уже один раз передо мной разделись, нечего снова натягивать трусы, мой сладкий.
– Я тебя…
– К Господу только на ты. Вот и иудеям не удалось убить своего Бога. По прошествии третьего дня Он воскрес, а могила оказалась пустой.
– Да я…
– Уже все, проехали. Убить меня вы как не смогли, так и не сможете. Сдать в милицию? В бюро находок? По правде говоря, я не думал, что вы такой болван… тихо… тихо… тихо… Успокоились, попили чайку, съели пирожок. Ущипните себя, дабы убедиться, что я вам не снюсь. И сживайтесь со мной, ибо я неотвратим как революция. Сжились же люди с революцией.
«Сумасшедший, – говорил себе Васильевский. – Ты во власти чужого безумия». (А так, можно подумать, он не был во власти чужого безумия. Но со всеми вместе это ничего, не обидно. А порознь почему-то тяжко.)
Чтоб не потерять лицо, Родион Родионович еще по инерции тяжело дышал, но было ясно: укрощение состоялось.
– Уже остыл, – сказал Николай Иванович почти нежно, имея в виду налитый чай. (У Родиона Родионовича руки ходили ходуном.) – Вы непростой человек, Родион Родионович, из добротного материала. Помните костюм, в котором вы приезжали в Берлин прошлым летом? Вы человек сильный, в чем я имел неосторожность убедиться. Не робкого десятка, в чем я тоже мог убедиться. Не сомневаюсь, будь у вас на самом деле пистолет, у вас бы не дрогнула рука. (Трус, обуявший руки Васильевского, никак не утихал.) Вы даже не побоялись жениться на красавице. Представляю себе, какой груз сомнений лежит у вас на сердце. Единственная отрада – ангелочек. Так ведь не такой уж он и ангелочек: животных мучает, мух казнит, одним словом, растет садист. Что это, достойная вас смена? А каково производить фильмы в стране, где уже пятнадцать лет правит Пугачев! Я, Родион Родионович, вас уважаю. Другой бы на вашем месте давно запил. У вас крутой нрав, но крутой нрав мужчине не в укор. Вы сильная личность, вы не Трауэр.
Берг умолк и разглядывал Васильевского не как противника, с которым предстояло сразиться, – оценивающе, а как противника побежденного, как разглядывают приобретенную вещь: тоже оценивающим взглядом, но уже в ее пользу, не приуменьшая ее достоинств и соответственно не занижая ее стоимости, как то было, пока шла торговля. Скорее он даже любовался сделанным приобретением, да еще по сходной цене.
– Объясните мне только, зачем вы это сделали? Замуровать человека заживо – это от отчаяния. Не могу поверить, что вы экспрессионист, работающий в живом материале, как я называю людей, одаренных садическими наклонностями. Все было бы скрыто от ваших глаз, все происходило бы за закрытыми дверями. А насладиться, призвав на помощь воображение, можно и с меньшим риском. Не думайте, что я буду мстить. Я злопамятен, но не мстителен. Ответьте мне только, во имя чего?
– Провокация… Я был уверен, что это чья-то провокация. А так… я вас никогда не видел. Иначе я был бы обвинен в недонесении.
– Ну и донесли бы.
