– Закажите себе чаю. С тортом, как вы любите. Маргарита Сауловна грозилась испечь завтра новогодний наполеон в двенадцать этажей, с орехами.
Повторяем, пусть иные отцы дочерей и сменили психологическую ориентацию – переориентированы своими семьями на будущих зятьев, – но не Давыд Федорович. Он не питал бы антипатии к чужим сыновьям, к их чужеродности, даже будь у него «свой такой же мальчик». Но это другая песня. Встрече с Бергом он порадовался почти что бескорыстно (вот уж кто Лилечке не пара). А «почти», потому что, когда дом полон гостей, хозяева не так чувствительны к потерям, как радуются любой находке. И потом, Берг вызывал в нем тот зуд, отсутствие которого хотя и не замечаешь, но о котором с радостью вспоминаешь – настолько его приятно унимать.
– Кого-то, кого вы видали у нас прежде, вы, может быть, больше не увидите – увидите других.
– Вы собирались меня предупредить о чем-то?
– Ну, много чего случилось за это время. Мы же с лета не виделись. Василису Родионовну, помните?
– Еще бы. Неужто умерла?
– Ну вы скажете… Ей предложили роль в кино. Трояновский-Величко говорит, не бог весть какую. Она теперь водит знакомство с немецкими артистами.
– А как на это смотрит великий художник с накрахмаленными усами?
– Макаров – прекрасный художник, чудный портретист. Он бывает часто у нас.
– С кем?
– Почему надо бывать непременно с кем-то? Мы давние друзья. Он еще когда Лилечкин портрет писал…
– Пардон.
Разговор дал трещину.
– Я должен извиниться за то, что извинился?
– Георгий Леонидович Макаров – достойный человек.
– Кто же спорит. Каждый человек чего-то достоин. А Маргарита Сауловна того же мнения о его достоинствах?
– И Маргарите Сауловне он нравится.
– В таком случае полдела сделано. Осталось уговорить графа Шереметьева.
– Кого? Вы, Николай Иванович, говорите загадками. По-моему, ревнуете.
– Я? К графу Шереметьеву – Василису Родионовну?
– Василису Родионовну?.. Ах, ну да…
– А кого я должен ревновать? Нет уж, Давыд Федорович, договаривайте. Хотя вы и так все сказали. Я приду. Я непременно приду, если вы не раздумали.
– Во-первых, я ничего такого не сказал и говорить не собирался. Вы нашу Лилию Долин плохо знаете. Она сказала… но, умоляю, это сугубо между нами… «Пусть не думает, что нашел заместительницу Васеньке. Скорей извозчику взаимностью отвечу».
– Обнадежили.
– Но, Николай Иванович, сугубо между нами. Лилечка ему этого не дает почувствовать. Наоборот. Она, как бы сказать… немножко позирует, вот подходящее слово. У нее такое кокетство. А как вы поживаете? Все наблюдаете жизнь?
Главное, найти «подходящее» слово. («Что вы себе позволяете?!» – «Наблюдаю жизнь».)
– Жизнь я наблюдаю лишь с недавнего времени. Раньше развозил мертвых. Теперь, как видите, развожу живых. Внял голосу рассудка: предоставь мертвым хоронить своих мертвецов.
– Это Нитче, кажется?
– Я говорю: внял голосу рассудка… Вы, Давыд Федорович, пьете пиво, а у меня во рту вкус баумкухена. Вам это не мешает?
– Знаете, голубчик, мне все равно, какой у вас во рту вкус. Хорошо, что нас никто не слышит. С вами страшно говорить при посторонних.
– Это при ком же? При Макарове? При Урываеве?
– Александр Ильич глубоко переживает случившееся, – проговорил Давыд Федорович изменившимся голосом, и выражение лица его стало скорбно-почтительным. – Вы же знаете об этой трагедии. Александр Ильич ест себя поедом. Хотя установлено, его вины тут нет. Лилечка-то ведь хотела подняться на «Пегасе» в воздух… Боже-Боже-Боже… Александр Ильич уже все организовал. И нате вам – зуб. Но ка-ак! Щека с мячик. Зуб мудрости. Какое там лететь! Нет, наверное мы все же чем-то Боженьке угодны. И вместо нас полетела Розочка… Розалия Фелициановна. Оказывается, она тоже ужасно хотела. Вот такая судьба.
Николай Иванович перестал есть торт.
– Если выбирать из двух зол, – сказал он, – то меньшее. Вы же не будете отрицать, что это меньшее зло. И я не буду. Предполагаю, не так уж много безутешных было на похоронах пани Корчмарек?
– Она жила одна, работала у дантиста.
– Русский протезист с Понтификштрассе? Наверное, обрадовалась, когда увидела Лилию Давыдовну с подвязанной щекой.
– Наш врач – немец, за углом от нас.
– Все равно обрадовалась, поверьте. Удружил же ей Александр Ильич.
– Вы не можете даже себе представить, как он страдает.
– Могу лучше вашего. Передайте ему мое сострадание.
– Завтра его увидите – выразите.
– Ко всему еще и места лишился?
– Сам отказался. Нет сил.
– Понимаю, чтоб кошмарики не снились. И что же теперь?
– В русском старческом доме хаузмастером.
Переквалифицировался в управдомы. Нечаянно срифмовалось по смыслу. Ни «золотого теляти», ни «золотого осляти» Давыд Федорович не читал. Хотя в магазине Лясковского и была полка «Россия смеется над Советским Союзом». И стояли на этой полке, главным образом, Зощенко и «чета одесских апулеев», по выражению того, кому зощенковский сказ внушал ревниво-брезгливое чувство. А черноморский «Золотой осел» – это неплохо, забавно. И дешево (наш кумир был прижимист).
