Стрела с щелчком срывается с тетивы и летит прямо в гладкую спину зверя, но он в последнюю секунду круто уходит влево, и белый гарпунчик на тросе безвредно пронзает воду. Не снижая скорости, дельфин впивается в трос и легко перекусывает его.
От рывка я снова брякаюсь назад, но успеваю увернуться от коробки и навигационного ящика. Днище бугрится, ходит ходуном, но я остаюсь лежать, переводя дыхание. Потом встаю на колени и начинаю снова рыться в мокром перепутанном барахле, пока наконец не нахожу то, что надо. Тогда я встаю и поворачиваюсь к дельфинам.
— Ладно, — говорю я. — Простите меня, ребята. Хорошие вы. Честные, верные, надежные. Но вот мерзость какая… Мне туда нельзя. Понимаете? Ах да, вы ведь американцы. Ну так вот, слушайте… — И я ору что есть мочи, давясь ветром и слезами: — Who can control his fate!!! ’tis not so now!!! Be not afraid, though you do see me weapon’d! Here is my journey’s end, here is my butt! And very sea-mark of my utmost sa-a-a-ail!!!
Поднимаю обеими руками «беретту», которую Гор прятал под обивкой навигационного ящика. Килограмм лучшей стали и свинца. Едва удерживаю массивную рукоять, кисти у меня мелковаты, но я все равно удержу и дотянусь до спуска. Магазин двухрядный, на пятнадцати патронов, и еще один в кармане мокрых шортов.
Первая пуля уходит в цель безошибочно. Дельфин молча переворачивается на спину, и багровое облако растягивается в волнах.
Надежда, что выстрел испугает их, не сбылась. Двое остаются с мертвым, а остальные толкают плот еще быстрее. И тогда я сую дуло в воду и начинаю палить наугад, очередями, под плот, в лобастые головы, гладкие спины, веселые глаза.
Мне везет. Мне очень везет. Похоже, ни одна девяти-миллиметровая парабеллумовская пуля не ушла в молоко. Шестерых мотают волны вокруг меня, красная пена плещет в гулкие камеры, а последний, которому вырвало кусок спины, пытается, теряя густую человеческую кровь, толкать мой плот дальше. Спасать меня.
Потом безжизненно затихает и он.
Второй магазин со щелчком уходит в рукоять. Передергиваю затвор и уже одной рукой, не боясь промазать, всаживаю пулю за пулей в камеры плота. «Беретта» исправно грохочет и, наконец лязгнув, умолкает. Теперь шипит и клокочет воздух, радостно вырывающийся сквозь воду обратно, в атмосферу, к ветру и облакам.
— Ну вот, — говорю я мертвым дельфинам, — прощайте, ребята. А может, и нет.
Стаскиваю с себя промокшие шорты, фланелевую рубашку Гора, снимаю и швыряю в океан часы, крест из храма Гроба господня и мамин медальон, последним — кольцо с изумрудом, которое он подарил мне за индийскую регату.
Ветер обжигает мою кожу, холодит мокрые обнаженные груди и живот, и это почти как любовь. Или после любви, когда все уже кончилось.
Голландская болезнь остановилась год назад. Карагачи, стремительно гибнувшие по всему городу, истекая бурой пузыристой гнилью на радость шашлычникам, больше не обнаруживались. Может быть, потому, что почти не стало птиц, а они, как утверждают фитопатологи, и есть главные переносчики заразы. Но не стало и насекомых — весенние деревья насилу отцвели. Почти исчезли уличные собаки и кошки. Но не стало и крыс. Домашние собаки и кошки тоже встречались все реже и реже. Биологи, занимавшиеся городскими биоценозами, ликовали, собирая изобильный материал и рассказывая об этом горожанам.
Плотников усмехался в бороду, слушая местное радио, крутя баранку и не забывая одним глазом поглядывать на дисплей БК. Маршрут был нанесен давно, и в Бишкеке его интересовало многое, равно как и вообще в этой стране.
— А вот как бы узнать, — вслух сообщил он самому себе, — волнует ли их то, что некоторые типы хомо эректус на городских улицах стали встречаться гораздо реже, а некоторые и вовсе исчезли?..
За долгую и одинокую поездку Плотников привык разговаривать с собой. БК записывал его монологи, в которых попадались мысли, годные для дальнейшей огранки, и даже мог поддерживать беседу, но Андрей Михайлович не любил роботов ни в виртуальном, ни в биологическом исполнении. За бортовым компьютером он признавал только служебные функции и свой автомобиль ценил за могучую покорность и бессловесность.
— Тэ-О!.. — громко сказал Плотников, сворачивая в очередной проулок, выбранные БК для сокращения расстояния.
На карте высветились белые кружки — один сплошной, то есть фирменная станция техобслуживания, и один пунктирный, то есть вполне левая. До обоих было пилить изрядно, и Андрей Михайлович боялся, что батарея не сдюжит. Накануне в горах какой-то психопат обстрелял его, и весь запас резервных ячеек ушел на то, чтобы залатать битое, но мертвых осталось довольно много.
— Добро, Петрович, — кротко сказал Плотников, — инда еще побредем…
Свистнул знакомый неприятный сигнал, и на дисплее в двух кварталах впереди замигал красный треугольник.
— Ай молодца, Андрей Михалыч, — похвалил себя Плотников, — не пожалел денежек, установил АП-детектор! Интересно, на что он реагирует? Генка, мерзавец, так и не сказал…
