Не будет больше бесконечной угрюмой тайги, не будет голода. Закончились ночёвки на холодной земле под открытым небом. Не надо никуда бежать. И стрелять в него никто уже не будет. Он – дома! Почти дома. Не воспринимал понятие дом как свою комнату, диван и стол, на котором стоял компьютер, освещённый настольной лампой. Сейчас домом была вся Москва. Домой – это в Москву!
Тревожило – что делать с камнями, когда пойдёт в баню? Думал даже не брать с собой. Спрятать где-нибудь во дворе, возле бани, потом забрать.
Глупость! Кому нужно шарить в его грязной одежде?
Народу в бане было мало. Раздевался в дальнем закутке. Брезгливо снимал с себя одежду.
Постирать бы. А как сушить? Шерстяные носки с дырами на пятках – точно стирать. Майку и трусы – стирать – на себе можно высушить.
Парилка удивила. В ней было холоднее, чем в помоечной. Голые стены, облицованные пожелтевшим от времени кафелем, который когда-то был белым. Полок о трёх ступенях из почерневших досок. Где топка? Печь?
Мужик с бодро выпирающим животом предложил: «Посторонись-ка». Подошёл к трубе, оборудованной вентилем, обмотанным грязной тряпкой, и повернул. Струя пара вырвалась с шипением и тихим свистом. Помещение заволокло белым горячим паром. Ничего не видно. Влажно. Жарко. Тяжело дышать.
Стоял, расчёсывал кожу ногтями, драл себя, не чувствуя боли. Пот смешивался с оседающей влагой, стекал струйками по спине, рукам, животу. Катышки грязи собирались на коже – смахивал их ладонью вместе с потом на пол.
Снова повернули вентиль. И снова струя пара.
От резкого перепада температур кружилась голова, но было приятно до одури.
Словно короста, слоями отваливался Север. Отступал.
Струя! И отошло куда-то далеко чёрное озеро, накрытое низкими шерстяными тучами, поливающими дождём. Отдалился, исчез выматывающий душу переход с вещами вдоль петляющего под ногами ручья. Исчезла река, остервенело бьющаяся о камни, несущая в пене и брызгах лодки.
Струя! И уже не звучат в ушах выстрелы. Не падает отец с чёрной дырой вместо глаза. Николай не закуривает возле палатки за секунду до выстрела.
Струя! Смыла, снесла – чум, умершего старика-ненца, камни в замаскированном бочажке под больной берёзой.
Струя пара – и отодвинулась, стала исчезать Вера, её глаза, чуть припухлые губы, растрёпанные волосы, улыбка, комочки мха, которые он смахивал с её голой потной спины, её крик радости и её слёзы.
Сидел на лавке, привалившись спиной к стене, слушал шум воды, льющейся из крана. Ощущал себя голым и чистым, словно заново родившимся. В голове было пусто до звона в ушах. Только есть хотелось по-прежнему.
Слушал перестук вагонных колёс. Глаза закрыты. Казалось, что физически ощущает, как поезд своим узким железным телом, сминая черноту ночи, проникает в пространство. Голоса, звучащие вокруг, сливались в неясный гул. Визгливо плакал ребёнок.
Сорок минут осталось. Москва. Неужели всё закончилось?
Народ копошился, собирал пожитки, толкался в проходе. Тесно. Душно. Общий вагон – битком. Люди передвигаются в полутьме – свет почему-то только дежурный – редкие лампочки еле горят по коридору. Туалеты закрыты.
Одиночество было настолько острым, что хотелось завыть, закричать, заплакать, бить кулаками по столику, материть всех вокруг. Эти сутки в поезде, в общем вагоне, среди скопища незнакомых, занятых собой людей, раздавили его. Он сам это чувствовал. Там, на реке, в тайге, он был не один. Они были вместе – с отцом, с Верой. И несмотря на то, что на многие километры вокруг не было ни души, он не ощущал такого одиночества, как здесь, в этом заполненном людьми вагоне.
И что? Теперь всегда так будет? Пока она не приедет? Сколько ждать? Три месяца? А если не приедет вообще?
План, придуманный им там, в лесу, когда они выбирались к людям, казался сейчас глупым и невыполнимым.
Тогда было всё просто. Выбраться из леса, продать камни и махнуть вдвоём на край света. Главное – дойти до людей. Остальное казалось легко достижимым.
Ещё чуть-чуть, и побегут они, взявшись за руки, по тёплому песку вдоль кромки океана, и прибойная волна будет ласково стелиться у ног. Они будут вдвоём, только вдвоём! Забудут, что с ними приключилось. А ночью, на широкой постели, на белых простынях, они будут любить друг друга долго и нежно, и занавеска на открытом настежь окне станет едва заметно колыхаться, напуганная прикосновением утреннего ветерка.
Он мечтал об этом там… когда бесконечно долго шёл по лесу, поминутно спотыкаясь о корни, стараясь не упустить из вида Верину спину, что мелькала за деревьями, впереди. И представлял, что не бесформенный грязный балахон колоколом болтается на ней, а тонкий белоснежный купальник едва прикрывает маленькую упругую грудь с чуть выступающими сосками и плотно охватывает бёдра, подчёркивая гибкую стройность её смуглого тела.
Но здесь было хуже, чем в лесу. В лесу можно было погибнуть, а здесь… не мог подобрать слов. Но здесь было хуже! Погибнуть нельзя, но и жить вот так одному – невозможно.
Он не может быть один. Зачем быть одному, скрываться от мамы, от всех? Что за дурь? Почему он должен это делать?
