В этом не было злорадства. Но была надежда. Я надеялась, что такое действительно происходило и что Оппен, подпрыгивая на волнах между замешательством и ясностью, характерных для беспощадного неврологического упадка, всё равно был достаточно тронут, чтобы написать:
Так что, к своему стыду, я искала. Искала доказательство их несчастья и в то же время скрывала от себя то, что мои поиски напоминали мне об одном чрезвычайно дисфункциональном фрагменте из воспоминаний Леонарда Майклса[25] о мучительных, взрывоопасных и в конечном счете катастрофических отношениях со своей первой женой Сильвией. Узнав, что его друг состоит в таких же ужасных отношениях с такими же ужасными ссорами, Майклс написал: «Я был благодарен ему и испытывал облегчение, от удовольствия у меня кружилась голова. Значит, и другие так живут… Каждая пара, каждый брак ненормален. Одна лишь мысль об этом очистила мой организм, как кровопускание. Я был, по несчастью, обыкновенен, по обыкновению несчастен». Он и Сильвия поженились, и вскоре, пару несчастных лет спустя, она умерла от передозировки сорока семью таблетками «Секонала».
Что бы я ни пыталась нарыть на Джорджа и Мэри Оппенов, я так ничего и не нашла. Однако я нашла нечто неожиданное в автобиографии Мэри «Значит жизнь»[26], которую она опубликовала, когда разум Джорджа начал угасать. Я нашла Мэри.
Поискав «Значит жизнь» на «Амазоне», я нашла всего один отзыв. Его написал парень, поставивший книге одну звездочку. Он жаловался: «Приобрел эту книгу в надежде получить представление о жизни одного из моих любимых поэтов. Совсем мало о Джордже и много о Мэри».
До появления на свет дочери, Линды, Мэри пережила несколько мертворождений (судя по всему, слишком много — число она не сообщает) и смерть ребенка на шестой неделе жизни. По этому поводу Мэри пишет:
Роды… Кажется, я боюсь писать об этом. Во время родов я была одна; я никогда не обсуждала их даже с Джорджем. Он удивился, когда узнал, что роды — мое наивысшее эмоциональное переживание, настолько личное, что я никогда о нем не говорила… Мне хотелось, чтобы оно осталось целостным, так что целостность собственного переживания родов я сохранила, никому о нем не рассказывая; оно для меня слишком ценно. Даже теперь, когда я пишу о своей жизни между двадцатью четырьмя и тридцатью годами, я хотела бы объять свое одиночество и разрушительное опустошение потери, когда я, вырубленная наркозом, лежу в акушерском кресле, словно абсолютное ничто, а затем прихожу в себя, чтобы вновь услышать: «Плод мертв».
Джордж и Мэри прославились тем, что прожили жизнь в разговоре, в поэзии.
И тем не менее много лет спустя, когда ее муж начинает удаляться от языка, Мэри пытается рассказать.
