Я обожаю Винникотта. Но при этом я прекрасно осознаю порочность того, что большинство авторов наиболее цитируемых, уважаемых и продаваемых книг по уходу за младенцами: Винникотт, Спок, Сирс, Вайсблут — мужчины. На обложке книги «Ваш малыш от рождения до двух лет» — вероятно, одной из самых прогрессивных в наше время (разве что удушающе гетеронормативной) — указаны авторы: «Уильям Сирс, доктор медицинских наук, и Марта Сирс, медсестра». Это кажется многообещающим (поначалу), однако голос медсестры/жены/матери Марты звучит лишь в анекдотах из врачебной практики, дается курсивом и в отступлениях сбоку и никогда не выступает полноценным сорассказчиком. Быть может, она не смогла присоединиться к повествованию в первом лице, потому что была слишком занята уходом за их восемью детьми? Я присматриваюсь к своему залюбленному экземпляру «Винникотт о ребенке» и замечаю, что к нему прилагается не одно и не два, а целых три предисловия, написанных педиатрами-мужчинами (Бразелтоном, Гринспеном и Споком). Что за пузырь лопнет, если хоть одна леди-терапевт посмеет сделать вклад в наследие Винникотта? И почему я сама не ищу книг по уходу за ребенком, написанных женщинами? Неужели я бессознательно переключаю каналы в поисках ведущего-мужчины? Как может Гэллоп или любая другая мать, какой бы умной она ни была, выступить с правилом негативной гинекологии и быть принятой настолько же всерьез, как Слотердайк? Я утомляю себя этими рокировками (осторожно, феминистка).
В «Вашем малыше» доктора Сирса есть небольшое отступление (написанное Мартой?) под заголовком «Сексуальные чувства при кормлении грудью», которое пытается вас успокоить, что такие чувства вовсе не означают, будто вы чокнутая педофилка. В нем говорится, что вы, по сути, представляете собой гормональный бульон, а поскольку грудное вскармливание высвобождает те же гормоны, что и секс, путаница простительна.
Но как это может быть путаницей, если гормоны те же самые? Как отделить одно сексуальное чувство от другого, якобы более «настоящего» сексуального чувства? Или, если ближе к делу, — зачем отделять? Это не
Или, скорее, романтические, эротические и поглощающие без остатка — только без щупалец. У меня есть мой ребенок, а у моего ребенка — я. Это жизнерадостный эрос, эрос без телеологии. Даже если я возбуждаюсь, когда кормлю грудью или укачиваю его, у меня не возникает потребности это возбуждение выплеснуть (тем более — на ребенка).
В грядущие годы эта любовь, скорее всего, станет безответной — или, по крайней мере, так говорят. Тем больше причин ценить самодостаточность момента.
Там, в этом коконе, так темно и влажно. Тонкие волосы на вспотевшей головке Игги пахнут конфетами и землей, я зарываюсь в них и вдыхаю. Я ни за что не хочу совершить ошибку — испытать в нем ту же или даже б
Чуть ли не больше всего в текстах Винникотта о детях (а также о тех, кто старается заботиться о них) мне нравится то, как он использует «нормальный» (словно неспособный умничать) язык для разговора о сложнейших и серьезнейших вещах. В книге «Квир-оптимизм»[33] Майкл Снедикер приводит пример фирменного винникоттовского упрощения без уплощения: «подростковую депрессию он безо всякого намека на иронию называет „хандрой“». «Легко… поэтизировать меланхолию, — пишет Снедикер, имея в виду давнюю озабоченность квир-теории меланхолией, — и вовсе не так просто сделать это с „хандрой“».
Одна из проблем с поэтизацией, по мнению Снедикера, заключается в том, что зачастую она подсвечивает (или вызывает) завороженность всеобъемлющими концепциями или фигурами, которые могут подмять под себя конкретные обстоятельства текущей ситуации. (Например, Винникотт однажды обвинил Фрейда в использовании концепции влечения к смерти для того, чтобы «достичь теоретического упрощения, сравнимого с постепенным отказом от мелких деталей в технике скульпторов вроде Микеланджело».)
