Аргонавты полностью

В ответ на просьбу журналиста «охарактеризовать себя вкратце» Джон Кейдж[39] однажды сказал: «Выбирайтесь из любой клетки, в которой окажетесь». Он знал, что фамилия неразрывно связана с ним, а он — с фамилией. И тем не менее он призывал найти из нее выход. Детали Арго можно заменить, но имя останется прежним. Может, мы и научились взлетать, но это не значит, что с насестом покончено. Как мы говорим об ощущении синевы или холода, так точно мы имеем право говорить об ощущении «и», ощущении «если», ощущении «но», ощущении «через» [Уильям Джеймс]. Имеем право, но не делаем этого — или, по крайней мере, не точно так же. Но чем чаще это делаешь, тем скорее узнаёшь это чувство, когда оно вновь подступает, и, надеюсь, больше не потребуется смотреть в одну точку так долго.

Когда мне было двадцать с небольшим, я ходила в русские и турецкие бани на 10-й Восточной улице, где каждую неделю созерцала невозможно древнее тело женщины, которая казалась мне призраком бань. (Если вы в 1990-х ходили в эти бани в женские дни, то знаете, о ком я говорю.) Я созерцала ее половые губы, которые свисали гораздо ниже ее седых лобковых волос, и ягодицы, болтавшиеся на костях, как два сдувшихся шарика. И я спросила, половые губы действительно обвисают? Она сказала, да, и мужские яйца тоже, это всё гравитация. Никогда не замечала, сказала я, надо взглянуть [Доди Беллами]. Я пыталась узнать всё о стареющем женском теле, разглядывая ее. (Сейчас я понимаю, что должна была сказать «о старом женском теле», но в моей молодости, как и в культуре в целом, зазор между «стареющими» и «старыми» женщинами часто схлопывался — его не осознавали или игнорировали.)

В бытность аспиранткой меня обижали описания женских гениталий в стихах Аллена Гинзберга, скажем, «я ненавидел / жировую ткань / висюльку цвета грушесливы» или «та самая дыра, что мне казалась мерзкой с 1937-го». Всё еще не вижу необходимости транслировать мизогинное отвращение, даже во имя пидорства; но понимаю, каково это отвращение чувствовать. Гениталии всех мастей зачастую скользкие, вислые, мерзкие. В этом часть их обаяния.

Совершенно иначе понимаешь подобные моменты у Гинзберга, если посмотреть на них в свете его немыслимо смелой встречи с обнаженным телом собственной матери, сумасшедшей Наоми, в великом «Кадише»:

Сейчас этот отрывок меня лишь трогает и вдохновляет. На строке «Что ли, даже запах задницы?» Гинзберг достигает крайней степени восхваления, граничащей со спекуляцией, фикцией. Минуя «Чудовище Изначального Чрева», он наклоняется и принюхивается к материнскому анусу. Не ради отвращения (абъекции), а в поисках пределов щедрости. Ей нужен любовник — не я ли это?

Результат всех этих стараний? «Я был холоден — потом взбрыкнул, немного». О, восхитительное упрощение без уплощения!