Аргонавты полностью

Я слышала, что в свое время Рита Мэй Браун[54] пыталась убедить подруг-лесбиянок бросить своих детей, чтобы присоединиться к движению. Но в целом, даже в наиболее радикальных и/или лесбосепаратистских кругах нет-нет да и присутствовали дети (Черри Морага, Одри Лорд, Адриенна Рич, Карен Финли, Pussy Riot… список можно продолжать бесконечно). И тем не менее, вместо того чтобы полностью отмереть с приходом всевозможных видов квир-опеки, истасканная бинарная оппозиция, помещающая женственность, размножение и нормативность по одну сторону баррикад, а маскулинность, сексуальность и квир-сопротивление — по другую [Фрейман], в последнее время достигла своеобразного апофеоза, зачастую выдавая себя за последний отчаянный оплот против как гомо-, так и гетеронормативности. В полемической книге «Будущего нет» Ли Эдельман утверждает, что «квирна та сторона, что не „борется за детей“, сторона за рамками всеобщего консенсуса, согласно которому любая политика постулирует абсолютную ценность репродуктивного футуризма». Нахуй общественный порядок и Дитя, во имя которого нас поголовно травят; нахуй Энни[55]; нахуй беспризорницу из «Отверженных»; нахуй бедное, невинное дитятко из интернета; нахуй Законы — с большой З и с маленькой; нахуй всю цепочку Символических отношений и будущее, служащее ее оправданием [Ли Эдельман]. Или, если воспользоваться более кратким лозунгом моей подруги, художницы и квира: Не производите и не воспроизводите.

Я понимаю, что Эдельман говорит о Дитя, а не о детях как таковых, и что мою подругу-художницу интересует скорее нарушение капиталистического статус-кво, чем запрет деторождения. И мне тоже хочется ткнуть палкой кому-нибудь в глаз всякий раз, когда фразу «защитим детей» используют в качестве оправдания всевозможных гнусностей вроде вооружения воспитателей в детских садах, сбрасывания ядерных бомб на Иран, упразднения социальных льгот и добычи и сжигания того немногого, что осталось от мировых запасов ископаемого топлива. Но зачем посылать нахуй Дитя, если можно послать нахуй конкретные силы, которые мобилизуются, прикрываясь его образом? Репродуктивному футуризму не нужны новые сторонники… Но и поддаваться панковскому обаянию лозунга «Будущего нет» больше нельзя — ведь тогда получается, что нам остается только сесть и смотреть, как жадные и безо всякой на то причины богатые люди разрывают на части нашу экономику, наш климат, нашу планету, при этом каркая, как повезло завистливым тараканам получить крошки с их стола. Их-то вот и нахуй, вот что.

Возможно из-за моих собственных претензий к репродуктивному футуризму, меня всегда немного пугали тексты, адресованные или посвященные детям, будь то еще не рожденным или грудным. Подобные жесты, несомненно, исходят из любви — я понимаю. Но неграмотность адресата — не говоря уже о временном промежутке между моментом сочинения послания и моментом, когда ребенок станет достаточно взрослым, чтобы его получить (если предположить, что ребенок вообще когда-нибудь становится взрослым по отношению к собственным родителям), — лишь подчеркивает тот неудобный факт, что взаимосвязь не достигается так просто через письмо — если она вообще достижима. Страшно вовлечь крошечное человеческое существо в эту сложность, в эту осечку, с самого начала. И всё же некоторые примеры меня, бесспорно, трогают — скажем, письмо Андре Бретона своей маленькой дочери в «Безумной любви». Гетероромантичность Бретона, как обычно, усваивается с трудом. Но мне нравится, как нежно он уверяет свою дочь, что она была «дан[а] как счастливая вероятность в момент, когда любовь была абсолютно уверена в себе и оба — мужчина и женщина — так хотели [ее] появления»[56].

Инсеминация за инсеминацией, жаждем: только бы получилось. Вскарабкиваюсь на холодный гинекологический стол, терплю боль от катетера, который вводят в опаловую щель шейки, чувствую знакомый спазм от вливания промытой оттаявшей спермы прямиком в матку. Месяц за месяцем держишь мою руку, преданно, стойко. Наверное, впрыскивают яичный белок, говорила я, едва не плача. Чшшш, шептал ты. Чшшш.