Дорога уводила вдаль людей разных классов и состояний. Одни искали чужие края ради «дел святых», другие бежали от врага, голода или моровой язвы. Когда в 1128 г. в Новгороде «люте бяше», голодающие, спасаясь от «казней божьих», «разидошася по чюжим землям». По словам летописца, дороговизна и «мор силен» приводили к массовому исходу за рубежи. «И разидеся град нашь и волость наша, и полны быша чюжии гради и страны братьи нашей и сестр, а останок почаша изъмирати».
Опальные изгои спасались от политических и религиозных преследований. Душевный разлад влек на Восток одержимых любовью рыцарей-трубадуров. Цели путешествий переплетались: подчас трудно отличить оборванного монаха или «углубленного в божественное» паломника от расчетливого дипломатического агента.
В числе странников — удрученные печалью и обездоленные, которым нечего терять. В скитаниях по белу свету отверженные находили пропитание и нечто вроде утешения:
Среди этих нищих больше несчастных людей,
Чем среди других всякого звания людей,
которые странствуют
по этой земле.
И те, которые живут такой жизнью, могут проклинать день,
Когда они родились, когда им придется уходить отсюда.
Но старые люди и седые, бессильные и беспомощные,
И женщины с детьми, которые не могут работать,
Слепые и больные со сломанными членами,
Которые переносят это несчастье с кротостью, как и
прокаженные и другие,
Получат такое же полное прощение, как и сам Пахарь{25}.
На средневековых дорогах так много убогих и калек, что Т-образный посох, на который опирался старец-пустынник, сгорбленный нищий, слепец, стал символом всех странствующих.
Дремучие леса, разделявшие заселенные участки, занимали огромные пространства Европы. Таинственная чаща со всей ее загадочностью вплотную подступала к жилью и пахотным угодьям, вынуждая к упорной борьбе с ней. Человек Средневековья нередко жил на лесной опушке — в деревушке или на обособленном хуторе. По ночам он слышал тявканье лисицы, крик совы, а утром обнаруживал на снегу свежие следы волка. Девственные леса с их топями, сырыми мхами и буреломом простирались на много дней пути:
Он едет несколько недель!
Все мох да мох, все ель да ель,
И лесу нет предела…{26}
В средней полосе и на севере Руси лесные массивы были столь обширны, что однажды два враждебных войска разминулись без сражения, заплутавшись в чащобах. Одно из них шло из Москвы, другое из Владимира (1175 г.).
Реки-то озера ко Новугороду,
Мхи-то болота ко Белоозеры,
Широки раздолья ко Опскому,
Темные леса ко Смоленскому…{27}
Лес давал людям топливо, дерево для построек и инвентаря, мясо на зиму, дикие плоды, ягоды и мед диких пчел. Но вместе с тем он внушал тревогу и суеверный трепет. В этой зачарованной глуши находили убежище не только безобидные отшельники и бледные влюбленные рыцари куртуазных романов. Здесь скрывались убийцы, разбойники, все злодеи, поставленные вне закона. Отчужденность между человеком и лесом превратила лес в средоточие страшных поверий. В угрюмых чащах христианские миссионеры безуспешно искореняли языческих божков. По временам из сумрачных глубин выходили огнедышащие драконы и люди-волки, вурдалаки. Великаны, волшебники и феи обитали бок о бок с тиграми, львами, леопардами. На заросшей лесной тропе Илья Муромец повстречал как-то сидящего на девяти дубах Соловья-разбойника. Безграничный бор, полный засад, символизировал духовную слепоту и мирские обольщения.
