— Авдей Макарович! Ведь вы говорили о скифах! Причем же тут финны?
— Финны? А вот при чем, батенька: финские племена в настоящее время единственные в Европе представители исчезнувших скифских народов.
— Сагиб Сименс упомянул об исторических памятниках, указывающих путь дравидийцев из Европы. Позволено мне будет спросить, какие это памятники?
— С величайшим удовольствием, дорогой мой мистер Нарайян! Во-первых, древний мидийский язык бесспорно принадлежит к одной глоссологической группе с дравидийскими языками, во-вторых, наречие Брагун, существующее в Белуджистане, несомненно дравидийского происхождения, а в-третьих… в-третьих, в Бегистане сохранились еще клинообразные надписи, где на трех языках рассказывается история Дария Гистаспа…
— Дахриейт Виштаспа, — как бы про себя поправил Нарайян.
— Эти надписи неопровержимо доказывают родство дравидийских языков с древними скифскими, мистер Нарайяи.
— Завидую вам, сагиб Сименс, — сказал в раздумье Нарайян — вы, житель далекого севера, знаете о моих соплеменниках гораздо больше, чем я, живущий между ними и не раз объехавший кругом весь Индостан.
— Это меня удивляет, мистер Нарайян. Вероятно, вам не попадались в руки те источники которыми я руководствовался. В таком случае, прочитайте Нальдвелля "Grammar ot the Dravidian languages"[54].
— Благодарю, сагиб Сименс, я приобрету себе эту книгу.
— Затем, вы найдете об этом у Раска, у Винсона… Наконец, у этого… этого Макса Мюллера… А неправда ли, забавная история: наш подслеповатый черемисин[55], тот самый, что спрашивает: "Васька поп дома?", а про себя говорит: "мы — Василий Иванович", — так этот черемисин и житель далекого Декана — родственники! Как видите, мистер Нарайян, не народы Памира колонизировали Европу, а напротив — сарматы, т. е. славяне, и скифы, т. е. финны, проникли из Европы до Гинду-Ку и Гималаев…
— Мне кажется, Авдей Макарович, ответ на эти вопросы мы найдем в этой рукописи…
— Да, да, батенька… Вы правы: надо приняться за рукопись… Но потерпите, голубчик: дайте мне время выучиться этому алфавиту… Это мы — живою рукою! Ну-с, мистер Нарайян, так это читается "радша", а не "раджа"? А это "решия"?
— Нет, сагиб, не "решия", а "рештия".
— Рештия… рештия? Что же это значит?
— Это значит то же, что в позднейшем санскрите "ришия", т. е. мудрец, человек, говорящий мудрые слова, проповедник, учитель, философ.
— Рештия… Решти, реку, речь! А что собственно значит "радша"?
— Собственно человек, который рад делать добро, в позднейшем значении — правитель…
— Рад делать? радеть? Вполне понятно. Радша, в старину, быть может, даже радья? Смягчение на "д". Судить — судья, радеть — радья! Мистер Нарайян, ведь это — совершенно по славянски!
— По славянски, сагиб?
— Совершенно! совершенно!
— В таком случае, сагиб Сименс, я буду вас просить достать мне книгу на древнем славянском языке и… и научить читать… Я был бы очень вам обязан за это, сагиб Сименс.
— С удовольствием, мистер Нарайян, с удовольствием! Я достану вам и книг, и выучу вас читать… Ведь это, голубчик, my darling dove, только услуга за услугу: вы же учите меня этому алфавиту!
— Все таки, мистер Сименс, я буду вам очень, очень благодарен.
— Не за что, my dear мистер Нарайян. Ну-с, так примемся за дело…
И оба ученых углубились в чтение фотографических листков. Грачев посмотрел на них несколько времени и отправился гулять вдоль наружной террасы храма под навесом пышноцветущих магнолий.
Прошло около двух недель. Дело подвигалось довольно успешно. За это время была переведена почти половина рукописи. Содержание ее оказалось настолько интересным, что трое наших друзей работали над ней с особенным усердием, по целым дням, не отходя от стола. Только поздно вечером они позволяли себе небольшую прогулку, чтобы размять затекшие члены, да в полдень, когда тропический жар, проникая под своды прохладной залы, слишком давал себя чувствовать, они уходили брать ванну во внутреннем бассейне, расположенном в одном из закоулков храма. Освежившись купаньем, они еще усерднее принимались за работу и уже не поднимались до самого вечера. Иногда в залу к ним приходил главный жрец храма, старый брамин Мартан. С позволения своих русских гостей, он садился где нибудь на диване и просиживал по получасу и более, слушая перевод чудесной рукописи. Затем, как будто вспомнив о чем, он тихо, неслышной походкой уходил из залы и старательно затворял за собой дверь.
Однажды трое наших друзей, по обыкновению, с раннего утра сидели за рукописью. Нарайян читал и переводил по английски, Авдей Макарович следил за точностью перевода и то одобрительно потряхивал головой, то вступал в прения по поводу той или другой фразы и требовал или объяснения, или поправки, Грачев торопливо писал под диктовку обоих ученых и только в редкие минуты споров позволял себе разминать усталые пальцы.
