Боялась Ольга до умопомрачения. Подружка Маринка — и та боялась. Правда, той доводилось бывать лишь свидетельницей профилактических бесед матери с дочерью. Она и не догадывалась о том, что происходит в ее отсутствие. Впрочем, Ольга не любила приглашать к себе гостей, а потому чаще всего они сидели у Маринки — там им ничто не угрожало.
Казанцевы-старшие никогда не ругались, угощали чаем, разными вкусностями. Но все-таки это были чужие родители и чужие люди. В чем-то Ольга Маринке завидовала, однако — странное дело! — поменяться с нею местами не хотела бы. Сама удивлялась, анализируя мысли и чувства, но каждый раз вынуждена была констатировать: она любит свою мать. Боится, но любит. И уважает — за силу, за настойчивость, за… Да за все! И опять же любит.
А как же ее не любить? Кто заботился об Ольге все эти годы? Кто заботится о ней сейчас? Мать. Никому, кроме матери, до нее дела нет, никому, кроме матери, она не нужна. Многочисленные Ольгины любовники — тьфу, плюнуть да растереть. Они и в постели-то еще толком ничего не умеют, а о жизни настоящей и вовсе слыхом не слыхивали. Права мать, на двести пятьдесят процентов права! Что толку от таких кобельков, которые лишь пользуются Оленькиной безотказностью да необузданной охотой до секса, а сами покидают постель, не сказав даже элементарного 'спасибо'? Хоть бы один из них задумался: а ела ли она сегодня, не голодна ли? Или, может, колготки у нее прохудились и нужны деньги на новые? Ни один не подарил хоть флакончик самых дешевых духов. А жить ведь как-то надо!
Далеко ей еще до матери. Да — молодая, да — хорошенькая, да — мужикам нравится. Однако бесплатно нравиться, поди, не велика заслуга, а мать семью содержит на таких 'нравится'. А это уже высший пилотаж. Чтобы денег у мужика не клянчить, чтобы сам их выложил: 'Ах, дорогая, я не успел купить тебе подарок. Выбери себе сама что-нибудь за мой счет'.
Ольга старалась брать пример с матери. И так, и этак намекала милым мальчикам на колготки, которые рвутся чуть не каждый день. Мальчики-колокольчики сочувствующе вздыхали: да, мол, тяжела бабская доля, что ж это мудрецы никак не создадут более прочные колготки, чтобы один раз купил и на всю жизнь хватило. Но разве на одном голом сочувствии далеко уедешь?
Материн высший пилотаж был пока для Оленьки недостижим. Но как желанен! Это ж предел мечтаний: зарабатывать тем, что с огромным удовольствием делала бы бесплатно. Да что там — за такое и самой приплачивать не грех. А мать мало того, что сама удовольствие имеет, так еще и семью на этом содержит. И-эх!
Иной раз хотелось послать тех 'колокольчиков' подальше с их юношеским гипертрофированным сексуальным аппетитом и то ли скупостью, то ли жизненной глупостью в придачу. Но стоило представить себе, что она может вдруг остаться одна… Как Маринка, без мужского внимания. А главное — без секса, пусть бестолкового, неумелого, пусть на скорую руку — тут же забывала про колготки. Черт с ними! Мать как-нибудь заработает, лишь бы без мужика не остаться. Истерически, даже патологически боялась остаться одна.
Она никогда не считала, что с нею что-то не так. Ее сумасшедшая, затмевающая разум тяга к мужскому полу казалась ей абсолютной нормой. Разве не такой должна быть настоящая женщина? Разве не должна сгорать от жажды секса? Днем и ночью мечтать о мужчине. В идеально проветренной квартире чувствовать запах любви телесной: терпкий, сладкий в своей остроте. Изнывать от неутоленной этой жажды, засыпая. Изнывать, едва проснувшись. Радоваться пробуждению только из-за того, что день грядущий, возможно, принесет приятный сюрприз. Это ли не норма для настоящей женщины?!
Напротив, Ольга была уверена, что с Маринкой что-то не в порядке: не может нормальная баба долго обходиться без мужика. Ни духовно не может, ни — тем более! — физически. Духовно-то, может, и ничего — мать вон спокойно живет без всяких там привязанностей. Хотя привязанности эти, по Ольгиному опыту, существенно украшали жизнь. Секс сексом — без него никуда, без него она на третий день на стенку лезет, на луну воет. Но вот эти игры во влюбленность — тоже штука приятная. Кровь бегает по жилам скоренько, в висках стучит, в паху зудит. А мечты о том, какое удовольствие возлюбленный подарит телу, не отпускают ни на лекциях, ни дома. Дома — так особенно. Когда за стеной мать то ли подыгрывает очередному кобелю, то ли и вправду от наслаждения стонет так, что… О чем еще в такие минуты можно думать, как не представлять себя на ее месте? И пусть материны кобели Ольге совсем не нравятся — староватые, если не откровенно старые, обрюзгшие, неприятные… Если закрыть глаза и сосредоточиться на удовольствии — какая, в сущности, разница: старые, молодые, толстые, худые? Мужик — он и в Африке мужик.
Девственность Ольга потеряла не так рано, как нынче принято. Приобщилась к взрослой жизни лишь на втором курсе института, когда перестала выглядеть 'соплей зеленой', как выразилась ненавистная контролерша кинотеатра.
